В ее рассуждениях была своя логика. Однако за преступления нужно было отвечать. И Сонька никак не могла взять в толк, что на этот раз ей придется ответить за все преступления сразу, в том числе ею не совершенные. Поймав самую разыскиваемую преступницу России, власти намерены были наказать ее жестоко и примерно — чтобы не было повадно ее последовательницам.

На этот раз суд над Золотой Ручкой не вызвал такого ажиотажа, как в 1880 году. Правда, в воспоминаниях современников Золотой Ручки эти два суда слились в один. Оба происходили в Москве, оба освещались прессой. Но если в 1880 году журналисты увидели на скамье подсудимых насмешливую, улыбающуюся молодую женщину, окруженную ее мужьями, сожителями, подельниками, то на этот раз перед ними была сильно постаревшая, усталая женщина с затравленным взглядом и до предела натянутыми нервами. Блеск «той» Соньки затмил впечатление от Соньки «этой». Между ними было расстояние в 7 с лишним лет. И — целая жизнь.

На суде преступления Соньки, лишенные восхищенных вздохов публики, уже не выглядели столь головокружительными и остроумными. Золотая Ручка утратила ореол «Робин Гуда в юбке», ее уже не считали «Рокамболем в женском обличье», вершительницей справедливости. Это была обычная воровка. Лживая, меркантильная, беспринципная. В ней не было былой легкости и безрассудства. Было лишь напряженное ожидание решения судьбы.

На этот раз судили только Соньку и ее нижегородских подельников, которые снова отделались легкими наказаниями. Соньке снисхождения суда ждать не приходилось. И на этот раз она чужую вину на себя не брала, понимая, что эта бравада ей дорого обойдется.

Приговор был суров — 10 лет каторжных работ на Сахалине и последующее бессрочное поселение в Восточной Сибири без права возвращения в Европейскую часть России. Сонька выслушала приговор стоически. Апелляция ничего не дала — приговор остался в силе. На милость властей она и не рассчитывала.

Полгода в одиночке сделали свое дело. К лету 1888 года Сонька превратилась в опустившуюся, седую женщину. Ее миловидное лицо покрылось морщинками. Взгляд темных глаз угас. В ее движениях чувствовалась усталость, а в голосе — апатия.

В то, что жизнь для нее, по сути, закончена, она не верила. В это вообще трудно поверить. Надежда умирает последней. И Сонька снова строила планы побега. Да только реальной возможности для этого уже не было. Золотую Ручку охраняли как особо опасную преступницу, склонную к непослушанию и бегству.

В московской окружной тюрьме Сонька впервые почувствовала, как изменилось отношение к ней со стороны отбывающих наказание воров и налетчиков. Ее не воспринимали как женщину-легенду, это произошло много позже, когда Золотой Ручки уже не было в живых. В отношении осужденных к ней больше всего было злорадства. Мол, попалась и самая удачливая, которая не попадалась никогда. Была и неудовлетворенная зависть — вопреки бытовавшим вокруг Соньки мифам, она оказалась вовсе не красавицей и не женщиной голубых кровей. Обычная еврейская мещанка, не особенно грамотная и вовсе не напоминавшая своей внешностью светскую даму.

А как она могла выглядеть в тюрьме? В изношенном скромном платье, которое перед этапированием на Сахалин заменили на женскую арестантскую одежду? Неухоженная, неопрятная, опустившаяся женщина, придавленная осознанием своей тяжкой судьбы и бесперспективного будущего. Хищница, превратившаяся в жертву. Зажатый в угол злой зверек, оскалившийся на своих мучителей.