— Ваше Величество, простите, но не будет ли Вам угодно, сейчас встретится с прусским послом. Сильно лается немчура, не стоит при дворе давать тему для пересудов! — Степан Иванович поклонился.

Кому-кому, но Шешковскому я даже позволял поправлять себя и указывать на ошибки. Он был со мной и в горе и в радости и сделал более всех остальных полезного.

— Давай, Степан Иванович, немчуру сюда! — сказал я и усмехнулся.

У самого-то сколько русской крови?

Карл Вильгельм Граф Финк фон Финкенштейн возмущался. Был момент, когда я уже собирался встать и так… с оттяжечкой, по наглой морде. Но не то, чтобы сдержался, а увлекся спектаклем разъярённого немца.

— Карл, Вы уже наговорили на домик в Сибири. Если продолжите, то договоритесь и до землянки, которую делить станете с похотливой медведицей, — попробовал я прервать словоблудие пруссака, но не вышло. — Молчать! Вы, сударь, забылись, где находитесь и кто перед Вами стоит? Мой народ только позлорадствует, когда увидит Вас голым, сидящем на колу без ушей, глаз и носа, но все еще живого.

— Меня схватили Ваши опричники и силой привели сюда! Они ударили меня!!! — уже нормальным тоном сказал Финкенштейн.

— Я не жалаю слышать о какой-либо несправедливости в отношении Вас. Король Фридрих уже сделал все, чтобы перечеркнуть напрочь вопросы справедливости, как и гуманизма, этики. Он поступил так, как ни один христианин не может себе позволить. Вот, читайте, Вы же русский язык знаете? — я придвинул прусскому послу докладную записку о событиях в Курляндии.

— Но Россия готовилась напасть на Пруссию. Вероломно, со спины! — Карл Вильгельм явно считал действия своего короля правильными.

— Я объясню Вам, посол, что это значит. Моя страна не напала на Пруссию, а лишь закреплялась в Курляндии, чтобы не допустить прусскую армию к границам моей империи. И это вопросы Российской империи, Речи Посполитой и Курляндии. Мой дядя решил, что имеет право нарушать все нормы дипломатии и здравого смысла в политике? Без объявления войны! Напал на русские дивизии, которые были еще на марше и никак не ожидали вероломства. Если я стану еще раз себе напоминать про зверства подонка Зейдлица, то могу не сдержаться и заколоть Вас в своем кабинете, — я демонстративно взялся за эфес своей шпаги, которая была почти всегда со мной.

— Что Вы, Ваше Величество, ожидаете от меня? — недоуменно спросил посол.

— А ничего… Вы арестованы! Будет на то желание дядюшки, пусть черти его жарят, я обменяю Вас и не только, а прусских подданных и шпионов, которых сейчас отлавливают по всей стране. Мне нужно вернуть своих офицеров и солдат на Родину и я не поскуплюсь, — сказал я под злобное шипение Финкенштейна.

— Как это по-азиатски! — сказал посол.

Я расхохотался. Бесполезно объяснять, что то, как поступает Фридрих не менее кощунственно, чем те поступки, которые приписывают некоторым азиатским правителям. Держать голыми на морозе солдат, которые не хотят изменять присяге, обливать их водой, предавая мучительной смерти — вот она европейскость! Куда нам, лапотникам, до понимания европейского гуманизма?!

— Я же говорил Вам, что Россия собиралась фраппировать свое вступление в войну. У Фридриха было время, чтобы ударить и по Австрии и по Франции, — сказал я и решил закончить этот разговор.

Посла нужно сломать, сбить спесь, уже потом предметно поговорить.