– Привет, Руслан Робертович, – с налетом веселья объявляет Маша.

– Мы знакомы? – ровно отвечает Чернышов.

– Да, – подойдя к ним, смотрю в его лицо. – Но мы опаздываем, так что послушаешь эту историю в другой раз.

Спешить нам некуда, но ссылаться на вечную нехватку времени – отличный способ набить себе цену.

Чернышов бросает пристальный взгляд на Машу, в ответ на что та смеется и спрашивает:

– Что, не узнаешь?

– Это Маша, – вторгается в наш разговор сын.

– Ясно, – откашливается Руслан.

– Сдаешься? – интересуется она.

– Без боя, – он дергает губы в сдержанной улыбке, и это делает его похожим на человека, привыкшего держать с людьми дистанцию.

Он всегда таким был. Даже в двадцать один.

– Общежитие. Комната четыреста сорок… ничего не приходит на ум? – подсказывает Маша. – Я мыла полы, а ты мимо проходил…

– Извини, – снова откашливается Руслан. – Не помню такого, но в любом случае рад снова видеть.

Мне хорошо известно, сколько девчонок вилось вокруг него в университете. Не легион, конечно, но я была знакома как минимум с двумя безнадежно в него влюбленными, так что я не удивлена.

– Да и ладно, – взмахивает Маша рукой. – Зато я тебя помню. Сочувствую, – кивает на его руку. – Без рабочей правой руки в быту труба.

– Он левша, – произношу, встряхнув свою сумку.

Кожей чувствую, что это замечание было лишним.

Это личное, а я не хочу иметь дело с его “личным”.

Подняв глаза, вижу, как пристально он смотрит в мои лицо.

– А, ну, тогда повезло! – резюмирует Машка.

– Охуенно повезло, – еле слышно произносит Руслан, продолжая смотреть на меня.

– Что? – переспрашивает она, не расслышав.

– Ты возьмешь его сегодня? – перебиваю ее, понимая, что лимит проведенного в его обществе времени у меня исчерпан.

Я не могу стоять и вот так с ним болтать. Это же противоестественно. Может быть, эти полгода все же пошли на пользу?

Опустив глаза, он смотрит на Мишаню и легонько чешет его за ухом, спрашивая:

– Закажем чего-нибудь поесть?

– Пиццу! – воодушевляется сын.

– Только обойдитесь без картошки фри, – прошу Чернышова.

– Как скажешь, – отвечает он, посмотрев на меня.

Тихие нотки его голоса пробираются под кожу. На секунду мне кажется, будто из воздуха выкачали кислород, так тесно мне становится в этом коридоре.

– Хочу картошку фри! – канючит Мишаня.

– Хочешь язву желудка? – смотрю на него.

– И гастрит, – обезьянничает.

Улыбаюсь, бросив взгляд на его отца.

Будто хочу разделить с ним тот факт, что этого маленького человека сделали мы.

Это происходит машинально.

Он ловит мой взгляд. Открыто и прямо.

Это смущает.

Наклонившись, я быстро целую щеку своего ребенка и на прощание бормочу:

– Никакой картошки фри…

Мы уходим, и я не спрашиваю о том, как они доберутся до дома.

В конце концов, отцу моего ребенка тридцать два, и он в состоянии решить такую тривиальную задачу.

Когда морозный воздух улицы набрасывается на мои щеки, понимаю, что испытываю облегчение, а это означает, что я сбежала.