|
Отряд фламандцев, на который обрушился Жуаез, был истреблен, словно горсть хлебных зернышек стаей муравьев. Опьяненные первым успехом, моряки продолжали действовать. В то время как они продвигались вперед, кальвинистская конница, теснимая этими потоками людей, понемногу подавалась назад; но пехота графа де Сент-Эньяна продолжала драться с фламандцами. Герцогу Анжуйскому пожар флота предстал в виде дальнего зарева. Слыша пушечные выстрелы и грохот взрывавшихся кораблей, он полагал, что в той стороне, откуда они доносились, идет жестокий бой, который, естественно, кончится победой Жуаеза; разве можно было предположить, что несколько фламандских кораблей вступят в бой с французским флотом! Поэтому он с минуты на минуту ждал донесения о произведенной Жуаезом диверсии, как вдруг ему сообщили, что французский флот уничтожен, а Жуаез со своими моряками врезался в самую гущу фламандского войска. Тогда герцог сильно встревожился. Флот обеспечивал отступление, а следовательно, и безопасность армии. Герцог послал кальвинистской коннице приказ снова предпринять атаку; измученные всадники и кони снова сплотились, чтобы еще раз помчаться на антверпенцев. В сумятице схватки слышен был голос Жуаеза, кричавшего: - Держитесь, господин де Сент-Эньян! Франция! Франция! Словно косарь, готовящийся снять жатву с колосистой нивы, он вращал свою шпагу в воздухе и с размаху опускал ее, кося перед собой людей; тщедушный королевский любимчик, изнеженный сибарит, облекшись в броню, видимо, обрел мифическую силу Геркулеса Немейского. Слыша этот голос, покрывавший гул битвы, видя эту шпагу, сверкавшую во мраке, пехота опять исполнялась мужества, по примеру конницы напрягала все силы - и возобновляла бой. Тогда из города, верхом на породистом вороном коне, выехал тот, кого называли монсеньер. Он был в черных доспехах, иначе говоря, шлем, латы, нарукавники и набедренники - все было из стали, покрытой чернью; за ним на прекрасных конях следовали пятьсот всадников, которых принц Оранский отдал в его распоряжение. В то же время из противоположных ворот выступил и сам Вильгельм Молчаливый во главе отборной пехоты, еще не бывшей в деле. Всадник в черных доспехах поспешил туда, где подмога была всего нужнее, - в то место, где сражался Жуаез и его моряки. Фламандцы узнали всадника и расступались перед ним, радостно крича: - Монсеньер! Монсеньер! До той поры Жуаез и его моряки чувствовали, что враг слабеет; но раздались эти клики, и они увидели перед собой новый мощный отряд, появившийся вдруг, словно по волшебству. Жуаез направил своего коня прямо на черного всадника - и они, полные мрачного гнева, вступили в поединок. Искры посыпались во все стороны, как только их шпаги скрестились. Полагаясь на отменную закалку своих лат и на свое искусство опытнейшего фехтовальщика, Жуаез стал наносить неизвестному мощные удары, которые тот ловко отражал. |
