Дверь приоткрылась и в комнату просунулась голова Маши.

— Сейчас штаны одену, — буркнул я. — Кто там?

— Станиславский. Волосы дыбом, глаза сверкают. Чуть не трясется. Ты что-то натворил?

Я недоуменно пожал плечами.

— Похоже, ты его сильно обидел, — сказала Маша.

— Да чем я его мог обидеть? Мы и не виделись. Что за ерунда?

Одевшись, я накинул сверху пиджак, чтобы не представать совсем уж в домашнем виде. И вышел в прихожую.

— Ага! — крикнул Станиславский. — Вот и он! Автор, так сказать!

Выглядел он действительно странно. Длинное лицо было перекошено, большая нижняя губа вздымалась тараном. Вообще Константин Сергеевич был аккуратист, с красиво уложенными седыми волосами и пышными усами. Говорят, по ночам он фиксировал их особой масочкой, а утром умащивал парижским лосьоном. Но на данный момент Станиславский был похож на яростного вепря. Шляпу сжал в кулаке, седые волосы торчали, усы взъерошились.

— Здрасьте вам пожалуйста, — ответил я. — Может, позавтракаете?

— Завтракать? Да мне кусок в горло не лезет!

Я пожал плечами и пошел в гостиную, где прислуга уже ставила кофейник и тарелки с бутербродами.

— Вам с сыром? Или с ветчиной? — спросил я. — Кофе или чай?

— Какое кофе! Какой чай! — крикнул Станиславский, ввалился за мной в гостиную, снимая пальто и бросая его прислуге, потом размашисто упал на стул. Заломил руки, помотал головой, потом уронил эти руки на стол и понурился. Ага. Актерская игра! Злой, да мастерства не теряет. Я никогда не мог понять, кто он в данный момент — актер, режиссер или все-таки богатый купец, один из совладельцев золототканой фабрики.

— Так что случилось-то? — спросил я, усаживаясь напротив и принимая от жены чашку с чаем.

— Что же вы, Владимир Алексеевич! Как же можно издавать книгу со мной в главной роли без спросу, да еще и такую глупую!

Я спокойно отпил кофе и спросил:

— Книгу?

— Книгу!

— Какую?

— Что значит «какую»? Вы что, по три книги в день печатаете? Не помните какую? Да вашу последнюю!

— Не издавал я. Писать — пишу. Но после того как в Сущевской части сожгли мою первую книжку, пока опасаюсь вообще что-то передавать в цензурный комитет.

Станиславский поднял большие глаза и с сомнением посмотрел на меня. Потом взял бутерброд с колбасой, нашел служанку взглядом и попросил чаю.

— Не издавали?

— Нет.

— Книгу про то, как мы с вами расследовали какое-то убийство индуса на Хитровке?

— Нет, конечно. Да и какой индус на Хитровке? — удивился я. — Там людей много, как вы помните, но только индусы там не живут. А что делать индусу на Хитровке? Это же рабочий рынок. Ну, если бы индус пытался устроиться маляром или кровельщиком… Ну, стены бы клал… по-индусски… А жить там. Где? В ночлежках? Среди воров и проституток?

— Вот! — голос Станиславского снова обрел силу трагика. — Вот! Как вы могли написать про то, что я влюбился в проститутку Княжну?

— В кого? В Княжну? Да вы же женаты! — я чуть не расхохотался.