Но Маша даже не обратила на него внимания.

— Обед для тебя готовить? Или сразу в часть принести? — равнодушно спросила жена.

Так-то и не сказать, чтобы ее что-то беспокоило. Однако пальцы сильно сжали бортик пролетки.

— Лучше собери-ка мне вещи. Мне потом надо будет отъехать на день или два. И не беспокойся, это я уже по своей воле.

— Хорошо.

Водовоз взглянул на меня и сказав только:

— Держись, Лексеич, Бог не выдаст… — он посмотрел на городового, — свинья не съест. — Хлестнул лошадь и покатил прочь, увозя мою жену.

Глава 2. Лишь на штыке у часового…

А башни Тверской части уже возвышалась над крышами двухэтажных домов. Мы пересекли подъездной путь и вошли внутрь. Жулькин отметился у конторки и повел меня к следователю. На его обшарпанной двери висела табличка: «М. Е. Тон-Подольский. Следствие».

— А что такое М и Е, Михаил Евгеньевич?

— Евграфович, — разъяснил Жулькин. — Он это дело о ваших книжках расследует.

Гулко постучав и дождавшись разрешения войти, городовой ввел меня в кабинет, назвал мою фамилию, а потом по приказанию следователя, вышел.

Тон-Подольский сидел за небольшим столом. Он был толстый и лысоватый, одетый в штатское. Маленькие серые глаза смотрели скучно. А рядом на стуле сидел не кто иной, как Рудников с Хитровки.

— А-а-а… — зарычал Рудников. — Вот и Гиляровский, мать его растак!

— Не выражаться, — произнес Михаил Евграфович. — Здравствуйте… э-э-э… Владимир Алексеевич.

— И вам здравствуйте, — ответил я. — Что, стоя разговаривать будем или присесть разрешите?

Михаил Евграфович протяжно вздохнул.

— Встань, Рудников, уступи место.

Городовой нехотя поднялся.

— Надеюсь, в камере отсидишься, — и погрозил мне пудовым кулаком.

— И вообще идите, — проворчал следователь. — Потом вас вызову.

Рудников пошел к двери и как бы случайно задел меня боком, но я даже не шелохнулся.

— Ишь, выставил меня каким фанфароном в своей книжке, — пробасил Рудников и вышел, так шибанув дверью, что чуть не посыпалась штукатурка. А штукатурка тут могла посыпаться в любую минуту — здание было старое, давно его никто не чинил.

— Очень он на вас обижен, — сердито сказал Тон-Подольский, пока я занимал стул. — Вы и правда изобразили его чуть не полицейским маньяком.

— Напрасно вы это, — заметил я. — Книгу-то писал другой человек. Я к ней отношения не имею.

— Да что вы говорите! — Михаил Евграфович вытащил из портсигара папиросу и положил ее на стол. — Вот посмотрите сами.

Он достал из верхнего стола ящика книгу.

— Чье имя на обложке? Ваше. Почему же не вы писали?

— А вот не я. И сам удивляюсь, как она в продажу попала. Да еще и мимо цензурного комитета.

— И мы удивляемся. Все хозяева книжных магазинов говорили, что к ним приходил некий человек, показывал письмо от цензоров и предлагал на пробу эту книгу.

— И они брали.

— А вы на заглавие посмотрите. Конечно, брали. С таким заглавием будут быстро брать. Да еще и автор — человек известный.

Я хмыкнул.

— Михаил Евгеньевич…

— Евграфович, если позволите.