— Михаил Евгеньевич…

— Евграфович, если позволите.

— Точно, извините. Михаил Евграфович, вы же знаете, наверное, что я журналист. А вот как писатель… Ведь мою первую книгу изъяли и сожгли.

— Поэтому в этот раз вы и попытались издать книгу без цензуры, не так ли?

Ох, снова-здорово, куда ни поверни, но следователь, похоже, твердо верил в то, что именно я автор книги.

— Да я ее даже не читал!

— Так любой сказать может. Мол, и не знаю, про что там.

— Ну проведите обыск в моей квартире! И нигде там записей таких не найдете. Ведь и черновики должны остаться…

Тут следователь закипел!

— Вы за дурака меня держите, милейший? Да если бы я издал такую книгу, то уж конечно бы заранее выбросил все черновики. Мол, приходите, ищите! А я вам скажу вот что. Думаю, с деньгами у вас не очень. Вот и решили подзаработать. Тиснули книжку, подделали письмо цензурного комитета у прощелыг, раскидали по лавкам и просто ждете, когда деньги собрать. Чтобы по долгам расплатиться. А меня уверяете, что вообще не автор и никакого отношения к ней не имеете! Я вас, сейчас, милый мой, в камеру отправлю, вы там подумаете, а потом и сознаетесь! Ну-ка, говорите точно, вы автор?

— Нет! — крикнул я.

Тон-Подольский схватил колокольчик и не зазвонил, а просто затрещал им. В дверь просунулась голова Жулькина.

— В Бутырку его! Сей же час! И чтобы я его тут больше не видел!

— Есть!

Городовой ворвался в комнату и схватил меня. Я мог бы в одно мгновение освободиться, но решил, что не стоит бороться с ним. Еще и это дело пришьют. Навалившись на стол, я посмотрел Тон-Подольскому в глаза и прошипел:

— Ух, я же запомню это, Михаил Евгеньевич!

— Евграфович!

— Пошли, — нервно пробасил Жулькин. И я пошел с ним к дверям кабинета. Надеясь, что Михаил Евграфович и не заметит, что выложенную книгу я спрятал под пальто.

В той же карете мы доехали до Бутырки. Вышли у внешних ворот. Часовой открыл нам калитку.

— Тюремщика позови, — сказал городовой. Часовой достал свисток, который висел у него на груди и свистнул два раза.

— Что, — спросил я у Жулькина, — много ли в камерах людей?

— Многовато, — кивнул тот.

— И меня вот так, без следствия, туда и бросят?

— Ну… ровно на время расследования, — пояснил Жулькин. — А то вы и уехать можете. Вон, и жену попросили вещи для вас собрать… Сами-то никогда в Бутырском замке не были?

— Бывал. Да только как посетитель. А скажите, Виноградов все еще начальник тюрьмы?

— Да.

— Это хорошо.

Пришел тюремщик и повел нас далее. Мы подошли к внутренним воротам. Звякнул замок, и нас пропустили. Тюремщик довел нас до старого подъезда башни. Это была Пугачевская башня. Говорили, что именно здесь держали Емельяна Пугачева, когда его привезли в Москву, хотя это была и неправда. На самом деле его держали в подвале на Никольской.

— Пошли на досмотр, — сказал Жулькин, выходя за мной.

— Так Бутырка, это же тюрьма для пересыльных. Меня же еще не судили, — возразил я.

— Мест мало. Сейчас сюда и следственных возят.

Я пошел за тюремщиком, а Жулькин замыкал нашу небольшую колонну. По низкому темному коридору с лампочкой за железным стеклом мы добрались до деревянной двери. А там обнаружился небольшой кабинет с решеткой и столом. За столом сидел другой тюремщик.

— Следствие, — сказал Жулькин.