|
Все с жадным любопытством смотрели на необыкновенную добычу. - Что это? откуда? - спросил, улыбаясь, гренадер конвойного фельдфебеля. - Переодетые балетчицы. Их поймали в лесу. Вот и готовый театр. Распознавая направление сплошь выжженных улиц по торчавшим печам, трубам и церквам, пленник и его проводник около полудня дошли наконец до Девичьего поля. Каменный одноярусный дом фабриканта Милюкова был уже несколько дней занят под штаб-квартиру маршала Даву. Этот дом стоял у берега Москвы-реки, вправо от Девичьего монастыря. Упираясь в большой, еще покрытый листьями сад, он занимал левую сторону обширного двора, застроенного рабочим корпусом, жилыми флигелями и сараями милюковской ситцевой фабрики. Хозяин фабрики бежал с рабочими и мастерами за день до вступления французов в Москву. У ворот фабрики стоял караул. На площади был раскинут лагерь, помещались пороховые ящики, несколько пушек и лошадей у коновязей, а среди двора - служившая маршалу в дороге большая темно-зеленая четырехместная карета. Перовского ввели в приемную каменного дома, где толпились ординарцы и штабные маршала. Дежурный адъютант прошел в кабинет Даву. Выйдя оттуда, он взял у Перовского шпагу и предложил ему войти к маршалу. Кабинет Даву был окнами на главную аллею сада, в конце которой виднелся залив Москвы-реки. Среднее окно, у которого стоял рабочий стол маршала, было растворено. Свежий воздух свободно проникал из сада в комнату, осыпая бумаги на столе листьями, изредка падавшими сюда с пожелтелых лип и кленов, росших у окна. При входе пленника Даву, спиной к двери, продолжал молча писать у окна. Он не обернулся и в то время, когда Базиль, пройдя несколько шагов от порога, остановился среди комнаты. "Неужели это именно тот грозный и самый жестокий из всех маршалов Бонапарта?" - подумал Перовский, разглядывая сгорбленную в полинялом синем мундире спину и совершенно лысую, глянцевитую голову сидевшего перед ним тощего и на вид хилого старика. Перо у окна продолжало скрипеть. Даву молчал. Прошло еще несколько мгновений. - Кто здесь? - раздался от окна странный, несколько глуховатый голос. Перовскому показалось, будто бы кто-то совершенно посторонний заглянул в эту минуту из сада в окно и, под шелест деревьев, сделал этот вопрос. Перовский молчал. Раздалось недовольное ворчанье. - Кто вы? - повторил более грубо тот же голос. - Вас спрашивают, что же вы, как чурбан, молчите? - Русский офицер, - ответил Базиль. - Парламентер? - Нет. - Так пленный? - Нет. Даву обернулся к вошедшему. - Кто же вы, наконец? - спросил он, уже совсем сердито глядя на Перовского. Базиль спокойно и с достоинством рассказал все по порядку: как он, во время перемирия, был послан генералом Милорадовичем на аванпосты и как и при каких обстоятельствах его задержали сперва Себастьяни и Мюрат, потом Бертье и, вопреки данному слову и обычаям войны, доныне ему не возвращают свободы. - Перемирие! - проворчал Даву. - Да что вы тут толкуете мне? Какое же это перемирие, если здесь, в уступленной нам Москве, по нас предательски стреляли? Вы - пленник, слышите ли, пленник, и останетесь здесь до тех пор... ну, пока нам это будет нужно! - Извините, - произнес Перовский, - я не ответчик за других: здесь роковая ошибка. - Пойте это другим! (A d'autres, a d'autres!) - перебил его Даву. - Меня не проведете! - Свобода мне обещана честным словом французского генерала. |
