|
Выйдя из каморки, он встретил Карпа. - А меня-то, батюшка Илья Борисович, отпустите? - спросил тот, едва узнав Илью в новом наряде. - Куда ты? - Землячка тут нашел, пойдем бураки и картошку копать. - Где копать? Знаю я, куда ты и зачем...смотри, не попадись... - Убей бог, в казенных огородах, возле казарм. Накопаем им, аспидам, да авось и уйдем. Освободившись от занятий, капитан Дроз провел Илью внутренними комнатами в обширный барский, почти не тронутый огнем двор, в задних флигелях которого размещались адъютанты начальника розыскной полиции, чины его канцелярии и конные и пешие рассыльные. В помещения капитана, в проходной тесной комнатке, у окна, с пером в руке и в больших очках на носу, сидел седенький в военной куртке писец. - Пора, Пьер, кончать, темно! портишь глаза! - ласково сказал Дроз писцу, идя с Ильей мимо него. - Нельзя, капитан, - ответил, не отрываясь от бумаги, писец, - машина станет! списки герцога Экмюльского... только что принесли... - О, в таком случае кончай, - объявил Дроз. - В чем эта работа, осмеливаюсь узнать? - спросил Илья, когда капитан потребовал ему от своего денщика закусить и усадил его за блюдо холодной телятины. - Да, mon bon monsieur (Мой дорогой (франц.).), горька доля воюющих! - со вздохом ответил капитан. - Часто я проклинал судьбу, что из артиста стал солдатом... а теперь меня наряжают для разных следствий... в эти же списки вносятся имена пленных маршала Даву. Дроз достал из шкафа бутылку и налил гостю стакан вина. - Что же делают потом с этими списками? - спросил Илья. - Их пересылают, к сведению, в главный штаб и сюда. - И только? - Нет, канцелярия маршала делит вносимых в эти списки на две части. В одну вносятся менее опасные, заурядные лица; в другую - особенно подозрительные. - Что же ожидает первых и вторых? - Против имени первых канцелярия обыкновенно делает отметки: под арест или на работы; против вторых же сам маршал ставит собственноручные резолюции: к повешению или к расстрелянию... Печальные бывают развязки. Война не шутит. У меня на этот предмет есть стихи. Не хотите ли, я вам их прочту? - спросил он, покраснев. - Мои собственные стихи о войне. - Сделайте одолжение. Дроз встал, протянул руку и, с грустью глядя па гостя, как бы призывая его в судьи своей тоски и одиночества, нежным певучим тенором продекламировал элегию о разоренном гнезде малиновки и о коршуне, похитившем ее птенцов. Он сам с напомаженным хохолком напоминал малиновку. Голос и стихи Дроза тронули Илью. Его щеки от этого чтения и вкусной еды, запитой вином, раскраснелись. Красивый, с горбом нос капитана между тем стал еще бледнее, а глаза печальнее. Он в раздумье молча глядел в пространство. В это время старичок-писец принес переписанные бумаги. Капитан повертел их в руках и вздохнул. - Да, - сказал он, - отличный почерк, но на какое дело! Есть ли у вас, в России, такие искусники? Он показал гостю копии, бережно положил их на окно и объявил, что сам отнесет их к генералу, а подлинники велел отправить в канцелярию главного штаба, в Кремль. - Стаканчик! знаешь, той? - обратился он к писцу, добродушно подмигивая ему на кубышку перцовки в шкафу. - Таким почерком переписывать только Шенье, Бомарше... Дроз налил из кубышки, которую он называл "bou-che de feu" - "огненным ртом". - Капитан! - восторженно произнес писец, отставя руку и глядя на поданный ему стакан перцовки. |
