— Ах, это? — рассеянно ответила я. — Нет, это служебный. А так-то у меня небольшой джипчик. Знаешь, надежнее и безопаснее.

— Служебный? — Синявский совсем скис. Еще бы! Во время нашего совместного проживания излюбленной темой Валеры была моя полная профнепригодность. „Из тебя никогда не получится ничего путного, — внушал он мне, — при твоем отношении к порядку и при твоей несобранности. Тебе задурили голову дурацкими комплиментами, что ты талантливая, многообещающая, такая-сякая. Нет, карьера и сопутствующие ей деньги даются только добросовестным, усидчивым и аккуратным. Ни того, ни другого, ни третьего у тебя нет. Так что быть тебе всегда корреспондентом с маленькой зарплатой».

С чего он взял, что меня привлекает карьера? Но, когда Валера начинал каркать и пророчить мне вечную нищету, я обижалась. Сейчас мне представился случай щелкнуть его по носу и разом опровергнуть все его дурацкие пророчества, и грех было этим не воспользоваться. Пусть поздновато, но, возможно, он меньше крови попортит следующей своей возлюбленной.

— А где ты работаешь? — якобы безо всякого интереса спросил он.

— По-прежнему в «Курьере», — сказала я таким тоном, чтобы он сразу догадался: я что-то скрываю. — Меня повысили, ты слышал?

Синявский кивнул.

— Я теперь обозреватель.

— Не хочешь же ты сказать, что «Курьер» возит своих обозревателей на «Мерседесах» с водителями? — уличил меня умный Валера. — Ну? Не вешай мне лапшу на уши.

Я смущенно потупилась, немножко поломалась и, наконец, призналась:

— Еще я… только ты никому не говори, это левые дела, понимаешь? Халтура. Так вот, я — руководитель аналитической группы фонда «Наша демократия» и одновременно глава избирательного штаба Трошкина.

— Ты?! — в ужасе ахнул Синявский. — Ты?!

Бедный Валера. Он столько раз говорил мне, что кроме бойкого пера у меня ничего нет и что особые трудности у меня с аналитикой: «Ты пишешь не думая, потому что думать ты не умеешь».

— Я понимаю, ты вряд ли одобришь мой выбор. Есть места и получше. Но они так долго меня упрашивали… — Я вздохнула и посмотрела на Синявского виновато. — Ладно, хватит о делах. У нас сегодня интимная дата, давай праздновать.

Ужин прошел в гнетущей атмосфере. Синявский молчал, бросал на меня мрачные взгляды, в которых читалось только одно: «Как же так? А где же справедливость?» — и обиженно сопел. Поэтому когда через два часа Трошкин бодро посигналил под окном, я с облегчением попрощалась с Валерой и со словами: «Не провожай меня, не надо, только лишние переживания» — помчалась к машине.

На обратном пути Трошкин продолжил рассказ о русском народе и его нуждах, а я с некоторым содроганием думала о том, что же Синявский теперь наплетет нашим общим знакомым, и терзалась угрызениями совести: за что я так Валеру? Он ведь, в сущности, неплохой, просто зануда и эгоист, но не убийца же, в самом деле.

Перед въездом на территорию пансионата я привычно спряталась под шикарную куртку Трошкина, и рассказ о страданиях родной страны дослушивала из-под нее в несколько приглушенном варианте. На самом интересном месте (кажется, речь шла о социальном обеспечении сельских жителей) Трошкин вдруг прервался на полуслове, машина резко затормозила, и я больно ударилась ухом о спинку переднего сиденья. Высунув нос наружу, я вежливо спросила, можно ли мне уже выходить из подполья. Ответил мне не вежливый галантерейный Трошкин, а грубый Коновалов:

— Можно, гражданка, можно.

— Незаметно удрать не получилось, — мрачно крякнул Трошкин.