— Постараюсь.

— Вы когда поедете? Я собираюсь туда в пятницу.

— Поедем вместе, если обещаете не заводить со мной разговоров в поезде.

— Идет. Самый удобный поезд в пять десять. За вами заехать?

— Я в силах самостоятельно добраться до вокзала. Встретимся на платформе.

Рой, возможно, боялся, что я передумаю, поэтому сразу встал, сердечно пожал мне руку и ушел, напомнив, чтоб я непременно захватил теннисную ракетку и купальный костюм.

Глава двенадцатая

Обещание, данное Рою, натолкнуло меня на воспоминания о первых годах моей жизни в Лондоне. В этот день у меня не было особых дел, и пришло на ум зайти на чашку чая к своей прежней квартирохозяйке. Адрес миссис Хадсон дал мне секретарь медицинского училища при больнице Святого Луки, когда я, зеленый юнец, только что приехавший в город, искал себе жилье. Дом ее был на Винсент-сквер. Я прожил там пять лет в двух комнатах первого этажа, а надо мной квартировал учитель из Вестминстерской школы. Я платил за комнаты фунт в неделю, а он за свои — двадцать пять шиллингов. Миссис Хадсон была маленького роста, деятельная и шумливая, цвет лица у нее был нездоровый, нос — орлиный, а глаза — самые искристые и живые, какие я только знаю. Свои очень длинные и очень темные волосы она ежедневно к вечеру, а по воскресеньям с самого утра собирала в пучок на затылке, напуская на лоб челку фестонами, какую можно увидеть на старых фотографиях. Сердце у нее было золотое (хоть я тогда и не понимал этого, поскольку в молодости мы принимаем оказываемое нам добро как должное), и стряпала она отлично. Нигде больше я не ел такой взбитый омлет. Ежедневно она чуть свет вставала разжечь огонь в гостиных своих джентльменов, чтоб не пришлось им за завтраком дрожать от холодины, ох, и морозец же нынче с утра; а если она не слышала плеска в ванне — в большой жестяной ванне, которая задвигалась под кровать, а вода была налита с вечера, чтоб ты не продрог, — то говорила: «Ну-ну, верхний мой опять заспался, с началом урока припозднится», поднималась наверх, колотила в дверь, и доносился ее пронзительный голос: «Если сейчас же не встанете, так не будет времечка на завтрак, а я-то приготовила такую сайду!» Она трудилась дни напролет и пела за работой и была весела, счастлива, жизнерадостна. Муж был намного ее старше. Раньше он служил дворецким в очень хороших домах, имел бакенбарды и безупречные манеры; он был служкой в соседней церкви, был всеми уважаем и подавал нам на стол, чистил нашу обувь и помогал жене мыть посуду. Единственная передышка наступала у миссис Хадсон после того, как она подавала обеды (мне — в половине седьмого, а учителю — в семь), и тогда можно было перекинуться словом со своими джентльменами. Мне бы догадаться, вроде как Эми Дрифилд за своим знаменитым супругом, записывать ее высказывания, ведь миссис Хадсон в совершенстве владела народным юмором. Остроумие никогда не изменяло ей, стиль у нее был смачный, словарь отборный и богатый, ей спроста давалась любая комическая метафора или смешная фраза. Она блюла строгость и не пустила бы на квартиру к себе женщин, никогда ж не знаешь, чего им в голову взбредет («У них всего разговору — одни мужчины да мужчины, и без чаю им никак нельзя, и хлеб нарежь тонюсенько и дверью хлоп да хлоп, и горячую воду им таскай, и так без конца»), но в разговоре она, не колеблясь, подпускала скабрезности. О ней можно сказать так же, как она о Мэри Ллойд: «За что я ее люблю — с ней не соскучишься. Вот, кажется, сейчас ее бог знает куда занесет, ан нет, всегда вовремя остановится». Миссис Хадсон нравилось поточить язык, и она охотнее разговаривала с жильцами потому, наверное, что муж у нее был человек серьезный («А как же ему иначе, раз он в церкви служит и без конца по свадьбам да похоронам») и шуток не воспринимал.