– Кацураги-сан, потише!..

Для ресторана с названием «Придворный художник» это, наверное, была не очень уместная тема. Кацураги спешно огляделся по сторонам, но в зале с довольно тусклым освещением не обнаружил посетителей, которые смотрели бы на них с укором.

Кацураги продолжил свой рассказ, немного понизив голос. Мадока понимала, что это во многом из чувства долга к ней, поэтому не намеревалась его прерывать.

– Она во всем созналась. В тот день она приехала с бисквитом, чтобы еще раз попросить бабушку подумать о ее переводе в университет искусств. Она все же не отказалась от своей мечты стать иллюстратором.

«А-а, наверное, ее желание было даже сильнее, чем мое – стать юристом, – подумала Мадока. – Для того чтобы поменять путь, который единожды выбрал, нужна небывалая сила воли».

– Однако Кимиё-сан не просто отказала ей, а начала ругать ее мать. Говорила, что она выбрала бестолкового мужа, от которого родилась вот такая бестолковая дочь. Мио сказала, что на секунду все заволокло красной пеленой. А когда пришла в себя, рассеянно посмотрела сверху вниз на тело Кимиё-сан.

Мадока почувствовала боль в груди. В памяти всплыла веселая улыбка Мио, когда они болтали, сидя в кафе. Это было лицо человека, который изо всех сил старается жить, при этом пряча где-то внутри свою тень. Мадока не нашла в себе сил сделать вид, что это ее не касается. Они обе потеряли родителей в результате несчастного случая. Это чувство потери, которое кажется даже абсурдным, может понять только тот, кто прошел через подобное. Из-за этой личной истории Мадока смогла прочувствовать все события, которые свалились на Мио, так, будто это произошло с ней самой.

И то, что она вдруг спросила тогда в Кагурадзаке: «Интересно, Кацураги-сан сейчас свободен?» – безусловно, было только для того, чтобы как-то сблизиться с ним и получить доступ к информации по делу. Она, вероятно, была настолько загнана в угол, что корчилась от боли в этом болоте из тревог.

«Мио – это еще одна я», – подумала Мадока.

Принесли первые закуски из сета, который они заказали.

Однако перед тем, как притронуться к еде, Кацураги немного выпрямился.

– Честно говоря, я должен перед тобой извиниться.

– Что?

– Сразу после того, как мы раскрыли это дело, я получил чрезмерную похвалу от начальника Такарабэ. Он сказал, что я обладаю проницательностью, которую редко встретишь, и гибкостью ума, которая не ограничена рамками здравого смысла. Мне было так стыдно, что я аж съежился. А все потому, что эти слова нужно было сказать тебе.

«Какой он честный человек, – подумала Мадока. – Ведь мог бы промолчать и оставить это в секрете».

Это дело было связано с Красной Шапочкой, поэтому она неожиданно вспомнила детскую сказку о золотом и серебряном топорах[35]. Это басня Эзопа, но Кацураги, очевидно, ответил бы так же, как и тот честный дровосек.

«А что же я?»

– Это не все. Главный следователь Такарабэ сказал, что даже подумывает как-нибудь меня наградить. Тут я уже не выдержал и решил, что это будет нечестно по отношению к тебе. Так что я признался ему, что и в этот раз, и во время прошлого расследования воспользовался мудростью одной гражданской девушки по фамилии Коэндзи.

Мадока молчала.

Это все, что она могла.

Она не могла подобрать слов, чтобы ответить на эту искренность.

– Главный следователь сперва лишь рассмеялся, но в ходе моего объяснения наполовину поверил, наполовину засомневался, а под конец сказал, что хотел бы встретиться с тобой. У меня, конечно, груз с души упал, но если это доставит тебе неудобства, то другое дело. Так что для начала я извинюсь.