– Крит?

    – Что?

    – Там, в земле, под камнями… Шурфы? Работа диггеров?

    – Нет. Гнездовье манки, самое ближнее к Светлому Штреку. Выбили их здесь давно, лет двести назад или триста. Теперь в этих норах…

    Что-то округлое, мохнатое приподнялось над крайней дырой, и Дакар выстрелил. Прошелестел сухой треск разряда, в воздухе запахло озоном.

    – …пауки, – закончил Крит. – И только что ты одного спалил.

    – Не люблю пауков.

    – Да, зверушки неприятные, если до лица доберутся. О прочем не беспокойся, броня защитит.

    «Надо надеяться», – подумал он. То, что называлось у Крита броней, было глухим комбинезоном от подошв до шеи, кое-где усиленным щитками. Материя мягкая, эластичная, совсем не стеснявшая движений, но если резко ударить – острием ножа или ребром ладони – то в месте удара она становилась будто каменная. Крит утверждал, что хорошую броню ни пуля не пробьет, ни молния разрядника, но проверять это на практике не хотелось.

    Минут за сорок они добрались до камней. Похожий на палец оказался довольно высоким утесом с бугристой шершавой поверхностью; тот, который напоминал кулак, был вдвое ниже, но толще и массивней. От этих скал начиналось ущелье, петлявшее в россыпи гигантских глыб – темный и жутковатый проход, стены которого были оплетены лишайником и паутиной. Под утесом-кулаком в земле чернела овальная яма с осыпавшимися краями.

    – Тоже старая нора манки, – сообщил Охотник. – В ней иногда попадается всякая дрянь. Ну, не будем рисковать…

    Выдернув из пояса маленький шарик гранаты, Крит бросил ее в отверстие и втянул носом воздух. Запахло горечью.

    – Вперед! Быстрее!

    Они ринулись в ущелье и мчались до тех пор, пока запах не исчез. Скалы то выступали из темноты, то отскакивали назад, скрываясь под завесой мрака и лишайника, сверху что-то шелестело и пощелкивало, в бинокулярах прыгал баллон на спине Крита с торчавшим из него стволом, земля заметно опускалась, тропинка шла вниз, затем почва опять стала ровной. Крит остановился, велел отдышаться; дальше двинулись обычным шагом, огибая скалистые выступы и стараясь не приближаться к темным провалам в стенах. Ущелье стало шире, почва – мягче, в воздухе повеяло запахом влаги, и у подножий утесов стало разливаться дрожащее сияние, розовое, лиловое, фиолетовое. Совсем непохожее на свет, испускаемый мхом, – тот был неярок и спокоен, а у камней переливалось и мерцало, точно радуга над водопадом.

    «Красиво!.. – подумал он, делая шаг в сторону с протоптанной дорожки. – И аромат приятный, даже опьяняющий, словно у цветка магнолии… Какая-то растительность? Не разглядеть… А совсем ведь рядом, метрах в десяти…»

    Он сделал еще один шаг, еще и еще, поглядывая то на удалявшуюся спину Крита, то на мерцание красок под скалами. Кажется, там росли грибы – высокие, до пояса, на тонких ножках с прилегающими к ним шляпками, напоминавшие видом сложенный зонт. Выше этих зарослей в скалах темнели трещины, впадины и ниши, и ему почудилось, что оттуда доносятся треск и суховатое пощелкивание.

    Еще пара шагов. Над грибами струились и мерцали радужные сполохи, сладкий аромат с едва заметным привкусом гнили сделался сильней.