Может, любви вообще не осталось? Он заглянул в темные глаза Эри и решил, что с этим грустным выводом не нужно торопиться.

    В Тоннеле царили полумрак, тишина и безлюдье. Ни ярких огней, ни залитых светом витрин, ни смеха, ни воплей, ни гомона; не толпится народ у кабачка Факаофо, допинг «У блохи» пустой, антикварные лавки и шопы закрыты, огнемет над агенством «Восемь с половиной» не испускает голографического пламени, а из «Подвала танкиста» не слышно ни звука. «Вторая четверть, – подумал он, – рабочее время для подданных, а если нет людей с монетой, то некого и обобрать – значит, капсулей тоже нет».

    Эри остановилась у входа в тупичок блюбразеров.

    – Я подожду тебя в шалмане у Африки.

    – У Африки… – повторил он задумчиво. – Знаешь, милая, этот Африка – первый старик, которого я здесь увидел. Сколько ему лет?

    – Не знаю, Дакар. Сто или сто двадцать… Об эвтаназии еще не помышляет.

    – И всем дарована такая жизнь?

    – Какая? – Она удивленно взмахнула ресницами.

    – Такая долгая…

    – Почему долгая? Обычная. В Ствол Эвтаназии уходят те, кому сто пятьдесят.

    Он кивнул, погладил ее по щеке и направился по темноватому коридору к двери из армстекла. «Еще один подарок, – билась мысль в голове, – еще одна конфетка, преподнесенная грядущим… Спор о долголетии хомо сапиенс был наконец разрешен, биологические пределы жизни достигнуты – в этой подземной оранжерее, где не было ни холода, ни зноя, ни ядов в воде и воздухе, где человек не знал о болезнях, катастрофах и каких-либо опасностях, кроме исходивших от других людей…»

    Размышляя об этом, он прикоснулся к двери, подождал, когда ее откроют, и поздоровался с Мадейрой. Ему показалось, что блюбразер возбужден – шрам на его щеке подергивался, руки беспокойно шевелились. В первом – видимо, рабочем – помещении на этот раз не оказалось никого, столы пустовали, терминал был выключен, и только зеленый мираж, куст сирени в правом углу, напоминал о предыдущем визите. Мадейра, однако, не торопился в свой кабинет.

    – Вы встретитесь с одним… с одним из наших покровителей. Он ждет вас, Дакар… там. – Взгляд блюбразера скользнул к цветущему кусту. – Он занимает важный пост в Мобурге, но главное – он человек больших достоинств и ума. Вы можете быть с ним откровенны… так же откровенны, как были со мной.

    – Ваш шеф? – спросил он.

    Глаза Мадейры округлились.

    – Простите?

    – Ваш лидер? Глава организации? Идейный вдохновитель?

    – Нет, Дакар, нет. Он только оказывает нам помощь, поддержку и покровительство. Еще распоряжается нашим счетом в городском пьютере.

    – Вашими финансами?

    – Да. Он регулярно пополняет их – здесь, в Мобурге, и в других куполах. Мы очень ему обязаны.

    – Понимаю.

    «Местный Сорос, миллионер-благотворитель», – подумал он, вступая вслед за Мадейрой в кабинет. Из прежней жизни он вынес убеждение, что Соросы отнюдь не бескорыстны; есть у них свои резоны и таинственные цели, скрытые от взгляда публики, и каждый Сорос знает, как получить доход от самого невинного благодеяния. В этот постулат он верил так же твердо, как в три начала термодинамики, и потому насторожился.