– Нет, так не бывает, – с улыбкой вымолвил Дакар. – Или солнце и облака, или луна и звезды. Выбирай! Но если облачность плотная и небо затянули тучи, тогда…

    Яркая вспышка, ослепительный блеск, и мы прошли сквозь купол.

    Мы не почувствовали ничего – эта радужная пленка была тоньше паутинной нити и ни на миг не задержала нашего движения. Только что мы парили под ней, у желтого пятна, чей цвет еше не перешел в зеленый, и вдруг после вспышки желтое прыгнуло сразу к голубому – или, может быть, к синему? Я не могу описать этого оттенка, ибо подобного в жизни не видел и не знаю подходящих слов. Сине-голубая бесконечность? Но в ней было и серое, и белесоватое, и золотое, и розовое… В ней были все цвета, какие только можно вообразить, и что-то сверх того, что-то невообразимое, непредставимое – ведь всякая вещь имеет форму и предел, а Это не имело ни формы, ни предела.

    Я услышал, как вздохнула – или всхлипнула?.. – Эри, как торжествующе завопил Дакар, как заклекотало непослушное горло Дамаска, силясь протолкнуть слова. «Чтоб мне на компост пойти… – ошеломленно выдохнул Хинган. – Ну и штука! Побольше купола, а, Крит?» Он дернул меня за рукав, но я не мог ему ответить, не мог оторваться – я смотрел и смотрел, стиснув пальцы на плече Мадейры. Кажется, блюбразер плакал, повторяя снова и снова: «Мы это сделали… Мы все-таки это сделали!»

    Поднявшись, Дакар наклонился над Хинганом:

    – Посади машину! Где хочешь посади, но только побыстрее! Иначе ваши восторги закончатся в груде обломков и переломанных костей!

    Он был прав. Любуясь небом, нельзя забывать о земле.

    Устье колодца охватывала тетрашлаковая стена чудовищной толщины, не кольцо, а нечто более сложной конфигурации – квадрат с закругленными углами и овальными выемками. Мы парили над ней у самой стенки радужного пузыря, который возвышался над скафом еще метров на триста. Верхняя часть стены, ровная и гладкая, была идеальной посадочной площадкой; здесь мы могли осмотреться, передохнуть и прийти в себя после первого свидания с небесами. Впрочем, не только с ними, но и со всей огромностью Мироздания, простиравшегося вокруг, не заключенного в стены, не ограниченного лесом жилых стволов и куполом из кристаллита. Все так странно, так необычно! Эту необычность нужно было осознать, смириться с ней, привыкнуть и только потом двигаться дальше.

    Хинган приземлил машину в двадцати шагах от силового экрана и на большом расстоянии от внешней кромки стены. Мне показалось, что там, у самого края, находятся какие-то сооружения вроде бесформенных насыпей, каменных груд или холмов, но разглядеть их в деталях не удавалось – верх стены был широким, как площади в центре Мобурга. К тому же безбрежность пространства обманывала меня, смещала перспективу – я не мог сказать, на каком расстоянии эти холмы и оценить их размер.

    Мы вышли из скафа – все, кроме Мадейры. Мой приятель, навьюченный записывающей аппаратурой, остановился в проеме люка, зажмурил глаза и стиснул ладонями виски; его дыхание было тяжелым, частым и неровным. Но, очевидно, каждый из нас, если не считать Дакара, испытывал неприятные ощущения – ноги дрожали, голова кружилась, непривычные запахи плыли в воздухе, а сам воздух был непохож на тот, которым дышат в куполах, – слишком теплый и слишком влажный, с отчетливым привкусом пыли. К тому же он двигался! Я чувствовал, как его потоки овевают меня то слева, то справа, то со спины, скользят по лицу и шарят прохладными пальцами у ворота брони.