– Ну, и что ты? – спросил он с интересом. – Ребра ему сломала или отбила почки?

    Эри фыркнула, замотала головой, украшения на висках тонко зазвенели.

    – Я сказала, что люблю крутых и шустрых. Таких, что до купола подпрыгнут и в любую щель пролезут… Словом, пусть шкуру манки принесет, тогда посмотрим.

    – Обещал?

    – А как же! Обещал.

    Золотисто-багряный сделал шаг к их столику, простер руки и трижды притопнул ногой. Затем отвесил вежливый поклон и, впившись взглядом в Эри, произнес:

    На ложе любви

    Целую одалиску.

    Как губы холодны!

    – Неплохо, – одобрила Эри. – Такому в самый раз с куклой… Давай твою подарим, а?

    – Я не против, – отозвался он. – Был бы человек приличный и не слишком пьющий.

    Публике вирши понравились – затопали, завопили, застучали банками о столы. Сочинитель гордо выпрямился, повернулся – взметнулись багряные и золотые ленты – и сделал еще один шаг к их диванчику.

    – Дем инвертор… – поклон, – и вы, прекрасная дема… – поклон еще ниже, – надеюсь, вы получили удовольствие? Могу ли я присесть? Конечно, если вы не против?

    – Удовольствия не получили, но ты все равно присаживайся, – сказал он и хлопнул ладонью по дивану. – Обсудим проблемы искусства и о других делах поговорим. Кстати, как тебя зовут?

    – Парагвай, ваш сосед, – сообщил золотисто-багряный с ноткой обиды. – Разве не помните, дем Дакар?

    – Я так спросил, на всякий случай… чтобы не спутать тебя с Уругваем… Ты, парень, пузырь пьешь?

    – Помилуйте, достойный инвертор! Кто же пьет такую отраву?

    – Измельчал поэт… – Он повернулся к Эри и сообщил: – В мою эпоху бытовало мнение, что всякий литератор должен пить, ибо реальность страшна, и, отражая ее без спиртного, можно тронуться умом. И пили… как пили, девочка!.. и романисты, и критики, и стихотворцы… до полного, можно сказать, изумления! Ну, что было, то прошло… – Вздохнув, он посмотрел на Парагвая. – Скажи-ка мне, акын, кроме стишат в три строчки, ты что-нибудь еще ваяешь? Оды, поэмы, касыды, рондо? Как у тебя с сонетами и триолетами? Балладу можешь изобразить? Или хотя бы басню?

    Парагвай растерянно улыбнулся:

    – Оды? Сонеты? Я о таком не слышал, дем инвертор. Я хоккеист.

    – А остальные слышали? О поэзии трубадуров, гекзаметре и белом стихе? О константном ритме и амфибрахии? – Он обвел взглядом сидевших в зале. – Нет? Кажется, нет. Все сплошь танкисты и хоккеисты…

    – Это высокое искусство, дем Дакар, высокое и изысканное, – возразил Парагвай, пожирая взглядом голые коленки Эри. – Вы не какой-то подданный «Хика-Фруктов» или «Мясного Картеля», вы член интеллектуальной элиты и, вероятно, знаете, что воплощение образа в трех строках – нелегкая задача. Творишь часами, сутками, терзаешься, страдаешь, потом… потом внезапно исторгается, как крик души…

    – Часами, говоришь? И даже сутками? Ну, сейчас тебе будет крик… с пылу, с жару… – Он призадумался на секунду и молвил:

    Ни в допинг, ни по бабам…

    Откуда вдруг такая лень?

    Нет ни шиша в карманцах…

    – О! – Парагвай восхищенно захлопал ресницами.