Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.

С другой стороны, мое появление вызвало среди собравшихся некоторую оторопь. Даже самые бурные ораторы притихли и не сводили с меня верноподданнических взоров. Пришлось их немного расшевелить.

— Прошу прощения, господа, но у меня не так много времени. Поэтому постарайтесь выражаться кратко и по существу. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

— Очень нужна, — вышел вперед Чижов, — дело в том, что мы с присутствующим здесь господином Шиповым основали не так давно «Общество для содействия русской промышленности и торговле», однако так и не получили разрешения на регистрацию.

— Общество в Москве?

— Точно так-с.

— Хорошо. Я поговорю с князем Меншиковым. Полагаю, мне он не откажет. Однако, для чего вам регистрация?

— Для того, чтобы издавать журнал — «Вестник промышленности». Но это невозможно без согласия генерал-губернатора и… высочайшего дозволения.

— Что ж, дело это без сомнения богоугодное. Составьте прошение еще раз и передайте мне через Константина Васильевича, — кивнул я на Трубникова.

— Покорно благодарим, ваше императорское высочество.

— Да пока вроде не за что. Что-нибудь еще, господа?

— Нет, — правильно понял меня Чижов. — Деньги на издание у нас есть.

— Вот и славно! В таком случае, господа, позвольте откланяться…

— Одну минутку, ваше высочество, — выскочил как черт из табакерки какой-то господин неопределенного возраста в потрепанном сюртуке. — Можно один вопрос?

— Да хоть два, — пошутил я, вызвав смешки у собравшихся.

— А что вы сами думаете о славянском вопросе? — выпалил тот и уставился на меня требовательным взглядом. — Когда Россия выступит против векового угнетения наших братьев и объединит славян в нерушимый союз?

В воздухе повисло неловкое молчание. Большинство присутствующих прекрасно понимали, что задавать щекотливые вопросы высокопоставленным людям не самая лучшая идея. Остальные же не сводили с меня глаз, как будто видели нового мессию.

— Видите ли, господа, — чертыхнувшись про себя, осторожно начал я, чтобы не спугнуть потенциальных союзников. — Как бы сильно я не любил славянство, в мои планы не входит осчастливливать его за счет русского мужика.

— Что вы имеете в виду? — округлил глаза вопрошавший.

— Да то самое. Скажите, господа, — обратился я ко всем. — Что именно вы себе представляете, когда толкуете об освобождении наших братьев? По всей видимости войну, в которой наша победоносная армия должна разгромить коварного врага и принести им свободу. А из кого, позвольте спросить, будет состоять эта армия, не из российских ли крестьян? Кто будет погибать на этой войне, кто будет работать, чтобы платить подати, на которые будет содержаться наше войско?

— Но позвольте…

— Не позволю! Я был на войне и потому могу говорить о ней с полным знанием дела. Это горе, это смерть, это лишения! За какие провинности вы хотите взвалить это бремя на и без того многострадальный русский народ? Нет, господа, свой долг славянофила я вижу, прежде всего, в помощи именно русскому народу! Чтобы он, наконец, зажил по-человечески. Имел возможность не только выращивать хлеб, но и досыта есть его! Чтобы дети наших мужиков могли получать хоть какое-то образование, а в случае болезни их родители обращались к врачам, а не к знахарям. И только когда мы всего этого достигнем, тогда можно будет побеспокоиться и о других.

Очевидно, в какой-то момент я все-таки увлекся и стал говорить слишком эмоционально.