Колоритные в своем роде фигуры. Первый — из потомственных дворян и притом новатор, в 1852 году он оказался среди учредителей первого в его родной Костроме механического завода [1]. Второй, к слову, несмотря на громкую фамилию, вовсе не родственник канцлеру времен Елизаветы Петровны, а сын откупщика, выслуживший герб в 1820 году.

Не обошлось и без купцов, выкупивших, кстати сказать, куда более значительные пакеты акций, нежели тот же Дельвиг. Но законодательство в России так устроено, что открыть акционерное общество могут только дворяне. Поэтому на первом месте я с господами генералами, а уж потом пожелавшие вложиться в дело московские тузы. Потомственные почетные граждане Морозов, Горбов, братья Мамонтовы и приведший ко мне всю эту пеструю компанию еще один уроженец Костромы — Федор Васильевич Чижов.

Крепкий мужчина лет 45 с окладистой, седоватой бородой, широким лбом и пытливым взглядом из-под кустистых прихмуренных бровей. Бывший адъюнкт-математик Петербургского университета, а ныне ярый славянофил, физик, любитель искусства, предприниматель, финансист и благотворитель. При том ничуть не мечтательный, а крайне деятельный и умеющий подчинять разуму свои увлечения и страсти. Настоящий человек и пароход, идущий к цели, как ледокол «Красин», — напролом.

Самое смешное, что он и правда в позднейшие годы предложил создать Архангельско-Мурманское срочное пароходство для плавания по Белому морю и Северному Ледовитому океану. А в заполярной Коле, спасенной Шестаковым от разграбления и огня, он предлагал основать «Северный банк».

Как и многие в ту эпоху происхождения он был «недостаточно благородного». Его отец сам родом из духовенства, учительствовал сначала в Костромской гимназии, а затем перебравшийся в Петербург, получил право на потомственное дворянство, лишь когда его сыну Феде исполнилось 12 лет. Потому несмотря ни на что талантливому парнишке пришлось постараться и самому получать все достойные его ума и образованности преференции.

Впрочем, добился он их очень быстро. Затем было всякое. И на ниве своего тотального славянофильства он умудрился даже получить на пару недель арест в Петропавловке, а затем был выслан из столиц, поселившись неподалёку от тихого и провинциального Киева, где занимался разведением шелковичного червя и даже написал об этом целую книгу.

Познакомились мы с ним, к слову сказать, достаточно случайно, на одном из славянофильских собраний, куда меня затащил Трубников. Никаких программных заявлений я в тот вечер делать не планировал, да и сами «любители славянства» меня интересовали лишь как оппозиция не только «западникам», к числу которых относились большинство сторонников реформ, но и консерваторам, искренне считающим крепостничество главной духовной скрепой России.

Тут надо отметить, что при прежнем императоре «славянофилов» не жаловали. Правительство Николая I не поощряло никакой самостоятельности своих подданных, даже если те его, в общем и целом, поддерживали. Царя-батюшку следовало любить не только по велению сердца, но и по приказу вышестоящего начальства, причем в строго отведенных рамках. А эти господа осмеливались о чем-то там рассуждать. Ратовали за распространение православия в Остзейских губерниях, отчего тамошние бароны буквально бесились. Писали возмутительные с точки зрения цензуры статьи о притеснении и онемечивании польских крестьян в Пруссии.

Конечно, после вступления на престол Александра многие ограничения были отменены или по крайней мере не применялись. Однако Трубников считал, что умеренно-либеральное движение надо поддерживать, и я с его аргументами согласился.

Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.