- И чтобы не сказали люди, мне плевать…

- Да как ты можешь?! - вспыхнула негодованием, заломила руки. Вот-вот кинется супруга звать, чтоб он племянницу образумил, дал по шее.

- Могу и буду, - я прошла к двери и демонстративно ее открыла. - Для меня всех прочих важнее Севуня с дядей и дочка его от вас, а еще Ола и Захар. Остальные… по боку.

Мой кивок в сторону прохода, женщина поняла, вышла притихшая и уже из коридора спросила слезливо:

- А как же я? Я тебе никто?

Сказать хотелось многое, потому как застарелая обида во мне всколыхнулась, а до этого еще и накипело, но я удержалась и почти пожалела беременную:

- Проживете с дядей 10 лет душа в душу, станете…

- Кем? - спросила настороженно.

- Там посмотрим, - я улыбнулась кротко и закрыла двери.

Горькие рыдания последовали незамедлительно. С всхлипами натужными и такими призывными, что дядя ее с улицы услышал, примчался в дом, а я из комнаты и не выглянула. Есть у Раты кому утешать, кому к груди прижать, по спинке погладить, поцеловать в волосы, есть… У меня нету, а все что было, либо наживы ради, либо из жалости или из сострадания к немощи несчастной, но никак не из любви.

Села за стол, а в голове туман. Плотный какой-то и я, как капелька росы, застыла. Не верилось, что я наконец-то молчать перестала, высказалась, и вроде как легче стало, а в тоже время и тяжело. Так бы в одну точку уставившись, и просидела до утра, да только через минуту ко мне Севуня заглянул. Ногами у входа постучал, точь-в-точь как отец, и, сняв шапку, с серьезным видом прошел к столу. Изменился мальчонка, за единый год повзрослел на два, смотрит на меня и даже не улыбнется. Что-то важное сказать хочет, слова подбирает. Думала, что выслушаю его, как взрослого, молча, да не смогла, сграбастала всего такого волевого, к себе прижала и слова сказать не в силах, потому что ком в горле. Вот-вот разревусь.

А он ручонками плечи мои гладил и шепчет:

- Не бери в голову, Аришка. Полчаса и Рата плакать перестанет. Перебесится. Папа ей сразу сказал, чтоб истерить не смела.

- По-почему?

- Так ты ж ради нее с бесеками породнилась! - сообщил он восхищенно.

- Севунь, я не ради… - всхлипнула со смешком, - так получилось…

- Все равно, пусть обязанной будет. Тогда слова против тебя сказать не посмеет, поостережется.

Отстранилась удивленно, посмотрела на братца и спросила:

- А что, она говорила обо мне, да?

- Говорила, - вздохнул, но тут же глянул упрямо, - так батя кулаком по столу и как рявкнет!

- Что, рявкнет?

- Чтоб порочить не смела. Так что не стенай и делай что надо. Она к тебе более не явится. - Посмотрел на меня весело, дождался ответной улыбки и спросил: - А-а-а-а-а теперь кровавую слезу захватчика покажи-и-и?

- А ты откуда знаешь?

- Ну, так Увыр бате рассказывал, что за твое благополучие он зря беспокоится. Мол с оружием девка и под защитой. - И по-детски восторженно спросил: - Покажешь?!

Мое благополучие? А причем тут оно до ножа?

Но спросила я другое:

- Севунь, горные у нас только на бесекском говорят. С ними из местных мало кто общается. Как же ты…

- Язык оружия един, - сообщил он веско и воскликнул: - Ну, не будь ты щурой! Дай посмотреть.

- Хорошо…

Вот за одно лишь его восклицание я была готова ему не только кровавую слезу показать, но и реликвию черных. Щура бычья, как же я раньше не вспомнила! Настойки Захара из этой травы способствовали успокоению, в то время как у некроманта действовали наоборот, возбуждающе. Растение само по себе очень необычное, редкое и растет на горных кручинах близ воды, серенькое, невзрачное, ползет по каменным глыбам и от лишайников не отличается ничем. Рядом пройдешь и не заметишь, но стоит траву эту задеть или наступить на нее, так она краснеет и вздувается, грозно шипя.