«Зверобой» с ревом развернулся на месте и попер назад, ломая кусты и деревья. Бабенко выжимал из машины все, что мог и умел. И тут в танк попали! Удар был сильным, но характерный скрежет и визг снаряда подсказали, что болванка прошла вскользь. По шлемофону ударили мелкие осколки брони, отлетевшие с внутренней поверхности башни. Один осколок больно кольнул нос, и по щеке потекла теплая струйка.

– Да сдохнешь ты сегодня или нет! – взревел Логунов. – Бронебойный! Семен, задом, задом! Не подставляй ему бок… Короткая!

Третий выстрел оказался удачным, и немецкий танк задымил, замерев на месте. Бабенко, уходя из-под огня, кормой танка въехал в какой-то сарай, и по корпусу «Зверобоя», по башне начали стучать падающие бревна. А ведь там может оказаться погреб или картофельная яма, вдруг подумал старшина, но «тридцатьчетверка» буквально продралась сквозь строительный хлам, бревна скатились с брони. И где-то еще один танк! Он был справа, когда мы уходили по улице. И тут же удар в корпус. Не по касательной, не вскользь. Удар такой сильный, что Коля Бочкин упал на казенник пушки и ударился головой. Внутри у Логунова все похолодело, но мотор продолжал работать, танк двигался, и не пахло гарью, не было жара огня. Каким чудом болванка не пробила броню, почему она выдержала, было абсолютно непонятно, но такое на войне бывает.

Но разворачивая башню, Логунов сразу поймал немецкий танк в прицеле. Вот ты где, зараза! Перезаряжаешься? «Выстрел!» Старшина успел увидеть, как снаряд вдребезги разбил гусеницу на направляющем катке. Только звенья брызгами полетели! Выстрелить в ответ немец не успел потому, что из-за разбитой гусеницы танк развернуло. Повернуть башню и снова найти цель – для этого нужно время. Его не было у немецкого наводчика, но оно было у «Зверобоя», который хоть и пятился, но ствол его пушки был наведен на цель. Снова лязгнул затвор – в казенник вошел новый снаряд.

– Отъездился, фашист! – зло прошипел Логунов и нажал педаль спуска.

Звонко и как-то торжествующе выстрелило орудие. Гильза послушно вылетела, и зажужжал вентилятор, вытягивая из кабины пороховые газы. Немецкий танк горел, хорошо горел. И танкисты начали открывать люки и выбираться из подбитой машины, на двоих горела одежда. Пулемет Омаева очередь за очередью бил по немцам, укладывая их на траву. Один повис прямо в люке, сраженный пулями.

– Вонять будут, природу загадят! – проворчал старшина.

– Что, уходим, командир? – спросил Бабенко, кладя ладонь на рычаг и готовясь включить скорость.

– Да ни хрена! – Логунов чувствовал, что боевой азарт его не покидает.

Им везло, везло невероятно, и это заставляло кровь кипеть. Голова работала холодно и четко. Все навыки, которые дала война, годы службы, сейчас выплескивались в уверенные правильные и единственно верные решения. И даже когда болванка немецкого танка почему-то не пробила броню «тридцатьчетверки», это не казалось уже чудом, а просто каким-то само собой разумеющимся фактом. Как будто это была заслуга экипажа и их машины. «Зверобой» зажали, откровенно зажали на этом узком участке в излучине реки, которая отделена старицей и заболоченным участком. И вход сюда был один, как, собственно, и выход. Через дамбу! Пять немецких танков охотились за русскими и загнали «Зверобоя» в эту западню. Но немецкий командир ошибся, увлекся погоней, слишком поверил в удачу и потерял осторожность. Что для него один русский танк против его пяти? И три танка ринулись следом за «тридцатьчетверкой» через дамбу на излучину реки.