|
Мой отец был священником. Хорошим священником. Я сидел на его проповедях, слушал его слова и смотрел на лица прихожан. И видел, какое слово попадает в самое сердце, а какое – проносится незамеченным. И знаешь, я согласился пойти в иешиву, как он и хотел. Окончил её с отличием. И начал проповедовать. Только не то, что проповедовал мой отец. Я придумал свою религию, во главе которой стояло Стекло. Постепенно меня начали слушать. Сначала обычное быдло. Алкоголики, бездомные, всякая подзаборная шваль. Потом рядовые бойцы. Потом торговцы. А потом меня услышал Абрахам – повелитель Стекла, как он себя называл. И ему не понравилось то, что я говорил. Потому что Абрахам ставил себя превыше прочих, а я говорил, что Стекло управляет человеком, но не наоборот. Абрахам приказал меня убить. Но меня не убили. Потому что тот, кого он нанял, уже верил мне, а не ему. И тогда я приказал убить его. Так я стал тем, кто я есть. И много лет ничего не менялось. Много лет всё было хорошо. Я расширил дело. Я не просто торговал Стеклом, я убедил всех, что Стекло может стать их частью и не убить при этом. Я назвал это «дышать Стеклом». Они приходили и продолжают приходить, их привязывают к кроватям и закачивают в их вены стеклянный порошок. Так им говорят. На самом деле там обычный опиум. Ничего особенного. Просто в десятки раз дороже. Я показал это даяну, но он, кажется, ничего не понял.
– И никто не догадывается? – Нет. Раз в пару месяцев я касаюсь кого-нибудь из них настоящим Стеклом, и он умирает, скрючивается, иссыхает. И я говорю: ещё один достиг совершенства. А они верят. Но это неважно. Важно, что для конкуренции на этом рынке нет места. Или сожрёшь ты, или сожрут тебя. Нельзя держать один канал, а второй оставить кому-то другому. Нужно владеть всем. Это Хан может драться за сферы влияния с такими же, как он, торгашами. У него гашиш, героин, метаквалон и прочая дрянь. Её полно, на всех хватит. А Стекла мало. Очень мало. Поэтому здесь – только я. И поэтому у меня нет слуг и подручных, у меня есть верующие. Фанатики. Они верят в Стекло, а не торгуют им. Каждый из них даст руку на отсечение, чтобы дотронуться до Стекла. Хотя бы попробовать, вдруг они – из этих. Из других. Таких, как ты. Таких, как Проводник. – Таких, как ты? – вдруг спросила Алярин. Она попала в точку – Ка потупил взгляд и на время замолчал. – Нет, – сказал он наконец. – Не таких, как я. Я не дотрагивался до Стекла. Я обычный. – Тогда ты просто торгаш. Как Хан. – А ты умеешь жалить. Она улыбнулась. Выглядело это жутко, и Ка отвёл взгляд. – Мне продолжать? Она пожала плечами. – Каждый из моих людей хочет дотронуться до Стекла. Но никто не может решиться. Они рядом со Стеклом каждый день. Любой может разломать упаковку и достать стеклянную птичку, или стеклянного жучка, или стеклянный цветок. Я не запрещаю, всё можно. Но знаешь, ни один пока не смог. Все боятся. Я могу положить кусок Стекла возле любого из них, и он даже не протянет руки. Скорее наоборот, сделает шаг назад. В этом суть веры. Стекло для них – воплощение Господа. Не просто Господа, но Господа карающего, Господа жестокого. Се Иегова-Кана, ревнивый бог, и он простит им всё что угодно, кроме другого бога. Они должны верить в Стекло и не должны верить более ни во что. Даже в меня. – В тебя и не надо верить. Вот ты сидишь. Ка улыбнулся. – Это правда. Поэтому они верят в Стекло. А слушают – меня. Я ведь умею говорить со Стеклом. Я могу касаться его. – Для них. – Для них. Но важно ли это? – А если кто-то узнает? – Не узнает. – Если я им скажу? Ка ещё раз улыбнулся. – Ты не скажешь, Алярин. |
