Первые несколько миль они ехали молча — он, как мог, оттягивал неизбежный разговор, Амелия тоже не подавала голоса. Наконец, свернув на шоссе, ведущее к поместью Трента, Филипп съехал на обочину и затормозил.

Сказал, не глядя в ее сторону:

— Зря ты это сказала…

— Почему? — она не стала делать вид, будто не понимает, о чем он.

— Неужели ты сама не понимаешь, что это осложнит наши отношения?

— Но я…

— Ты очень хорошая… красивая. И ты мне, в общем-то, нравишься. Но я не люблю тебя. Я Линнет любил — очень сильно. И мне теперь нечем любить, ничего не осталось — пусто внутри. Не нужно это тебе, ни к чему… я ведь тебе ничем ответить не могу. Так что не надо. Я в апреле уеду, а ты найдешь себе… хорошего какого-нибудь человека…

Филипп знал, что говорит не то и не так, но что он еще мог сказать? Что теперь он будет чувствовать себя окончательным мерзавцем, потому что одно дело — спать с ней, когда для них обоих это лишь развлечение, и совсем другое — знать, что она влюблена в него, а он с ней только потому, что ему нужны деньги и хорошая работа, обещанная Трентом.

— Так ты что, вообще один всю жизнь собираешься оставаться?

— Не знаю. Рано или поздно жениться, наверное, придется — когда девочка растет, лучше, чтобы рядом была какая-то женщина…

— А я в качестве жены тебе, конечно, не подойду?

Филиппу показалось, что в голосе Амелии прозвучали насмешливые нотки.

— Нет, — коротко ответил он и потянулся к ключу зажигания.

Его пальцы наткнулись на теплую живую преграду.

— Ты считаешь, что я не смогла бы стать хорошей матерью для Линни?

— А как ты сама считаешь?!

Впервые за время разговора он повернулся и взглянул на Амелию в упор. Она сидела лицом к нему; глаза терялись в тени, и в слабом свете видна была лишь усмешка, странная, немного кривая. И почему-то именно эта усмешка, как ничто другое, вывела его из себя.

— Сама ты как считаешь?! — повторил он, зная, что потом пожалеет о сказанном, но сейчас это лишь усилило его злость. — Вот ты скажи, если бы у тебя был ребенок, хотела бы ты, чтобы рядом с ним жил человек, от которого каждый вечер несет вермутом?! Человек, для которого напиться до такого состояния, что он ничего не помнит и не соображает — обычное дело, который может по пьяни или просто под настроение переспать с кем попало?! Для своего ребенка ты бы хотела такого… папу?!

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Филипп отвернулся и рванул машину с места.

Снег сыпал крупными хлопьями. Дорога впереди была совсем белой — казалось, машина плывет в сплошном белом мареве.

Порой Филипп осторожно поглядывал вправо. Амелия сидела, уставившись прямо перед собой, напряженная, с сердито сжатыми губами.

Злости больше не осталось. Точнее, если и осталась, то на самого себя.

Какого черта нужно было говорить ей все это? Даже если это правда, то зачем?! Тем более в Новый год. Она ему — подарок, а он ей…

Тем более после ее слов. Особенно после ее слов!

Он снова покосился вправо. Амелия упорно смотрела в ветровое стекло.

Сумасбродная, взбалмошная и инфантильная, с нелогичными, чисто женскими вопросами… Не пройдет и двух недель, как она снова нетерпеливо и весело забарабанит в его дверь. И он откроет…

До дома Трента они доехали быстро.

Филипп затормозил у крыльца и, когда Амелия, не сказав ни слова, потянулась к двери, придержал ее за укутанное мехом плечо.