Филипп затормозил у крыльца и, когда Амелия, не сказав ни слова, потянулась к двери, придержал ее за укутанное мехом плечо.

— Погоди! — На секунду прикрыл глаза, вздохнул. — Я тебе сейчас липшего наговорил — прости, пожалуйста!

Она взглянула на его руку, потом в лицо.

Он ожидал любой резкости, даже удара — но не внезапного смеха. Настолько внезапного, что в первый момент он показался издевательским.

— Филипп, миленький, не парься! — она легонько похлопала его по руке. — Я тогда, в баре, это просто так сказала — сама не знаю, зачем! — Глаза ее весело блестели, и улыбка выглядела вполне искренней. — А потом разговор уж больно в интересную сторону свернул. И было любопытно узнать, что ты обо мне думаешь, особенно после… ладно, неважно! — Сделала короткий пренебрежительный жест. — Так что ты на меня тоже не сердись.

— Ну, значит… друзья? — спросил он, постарался, как мог, улыбнуться.

— Друзья, — кивнула она. — И не дуйся на меня!

Он вытерпел прощальный поцелуй в щеку — с холодным носом, влажными губами и запахом духов. Амелия вылезла из машины, пошла наверх по заснеженным ступенькам. У двери обернулась, махнула рукой — и вдруг, сквозь продолжавшие падать снежные хлопья, показалась Филиппу странно, разительно похожей на гордую всадницу из подаренного ею шарика.

Глава восемнадцатая

Непонятно почему, но все выбранные Амелией игрушки Линни принимала на «ура». Что кенгуру, что (чтоб ее!) черепашку — что теперь шарик со всадницей. Он сразу вошел в число самых что ни на есть «драгоценностей».

Этому способствовала и Эдна, которая поставила шарик на каминную полку и разрешала девочке играть с ним лишь в качестве награды за примерное поведение.

Когда Филипп посмел возразить, Эдна безапелляционно заявила: «Зато она теперь без споров пьет морковный сок!».

Игра с шариком превратилась в целый ритуал. Перед ней полагалось тщательно помыть руки, и лишь потом шарик торжественно вручался девочке, каждый раз с одним и тем же наказом: «Смотри не разбей!». Как подозревал Филипп, Эдна не случайно подгадывала один из «сеансов» шарика к семи часам вечера-то есть к просмотру своего любимого телесериала.

Линни сидела на ковре и трясла его, снова и снова с восторгом наблюдая, как оседают белые хлопья и королева (так девочка называла всадницу) появляется из-за снежного покрова; рассматривала шарик с разных сторон, ухитрилась даже разглядеть золотые перстни на руке у королевы и синенькие камешки в ее короне.

Что ж — в отличие от черепашки, королева, по крайней мере, молчала.

Зато сама Линни теперь каждый вечер, когда укладывалась спать, требовала, чтобы Филипп рассказал ей что-нибудь «про королеву». Не дожидаясь, пока он придумает, спрашивала сама:

— Папа, а куда она едет?

— Не знаю, наверное, домой, — послушно отвечал Филипп.

— А где она живет?

— В замке.

— А что такое замок?

— Это такой большой каменный дом. У него высокий забор с зубчиками.

— А зачем он с… с зубками?!

— Для красоты, наверное.

Ну как еще объяснить ребенку, которому недавно исполнилось два с половиной года, что такое «замок»?

Слава богу, хватало пяти-шести вопросов, чтобы Линни начинала задремывать. Тут полагалось перевернуть ее на животик, проверить, чтобы одеяло было подоткнуто и нигде не дуло, выслушать последнее сонное: «Папа, а он кусается?», сказать: «Нет, он добрый» (лишь потом сообразив, что речь идет о замке) — и можно было идти вниз.