— А сейчас мы все-таки пойдем танцевать! — он не выдержал:

— Слушай, ну ты же знаешь, я не люблю танцевать!

— На вечеринке у папы ты прекрасным образом танцевал! — напомнила баронесса. — И сегодня, между прочим, день всех влюбленных, — пустила она в ход «убийственный» аргумент, — а ты мне настроение хочешь испортить!

Сердиться на нее сил не было, почему-то все ее выходки сегодня не злили, а забавляли.

С танцами она отвязалась от него довольно быстро — потанцевала разок и умчалась прыгать под музыку одна. Филипп вздохнул с облегчением: ну все, кажется, прошел бзик. Но не тут-то было! Амелия, правда, плясала без устали то с какими-то кавалерами, то сама по себе, но каждые минут десять подбегала к нему, клала лапку на плечо.

— Ну как ты тут — еще не скучаешь?!

Ухмылялась на его «ничуть» и снова неслась танцевать.

Наконец прибежала окончательно — веселая, разгоряченная, схватила за руку.

— Пошли мороженое есть! И кофе-гляссе хочу! Хочу — хочу — хочу!

Одно хорошо — за всем этим ей было не до того, чтобы, по своему обыкновению, вливать в себя стакан за стаканом джин вперемешку с вермутом. Так что к концу вечеринки Амелия вполне устойчиво держалась на ногах и глаза были ясные. Правда, в машине на обратном пути она, казалось, ненадолго впала в полудрему, но потом вдруг вскинулась и нетерпеливо полезла в бардачок — нашла какую-то бумажку и, положив ее на приборную панель, принялась сосредоточенно чиркать по ней карандашом.

Притормозив у светофора, Филипп из любопытства подглядел. Нарисовано там было нечто вроде розы на длинном стебле и написано «стебель бронзовый, стекло — лунный камень»…

В Париж они собирались выехать за четыре дня до выставки. Большая часть экспонатов была к этому времени уже отправлена, и Амелия судорожно доделывала, просиживая в мастерской по шестнадцать часов в сутки, то, что они собирались привезти с собой. Ходила нервная, порой требовала, чтобы он распаковывал уже заколоченные ящики, вынимала что-то из содержимого и клала взамен что-то другое — не иначе как предвыставочный мандраж начался.

Утром в день отъезда Филипп проснулся от грохота. Спросонья не понял, что случилось, и лишь через несколько секунд сообразил, что это колотят в дверь. Вскочил, открыл — Амелия влетела в комнату, взъерошенная, в криво застегнутом халате.

— Представляешь — этот подлец ее бросил! — выкрикнула она со слезами в голосе.

— Кто бросил? Кого?

— Рене! Этот ее… Теди!

— Тед?! — Филипп вспомнил худого долговязого парня, с которым они как-то ночью пили коньяк в номере «Хилтона». Когда Тед между делом упомянул о своей подруге, в его голосе звучала такая нежность…

— Я же тебе говорю! — сердито подтвердила Амелия.

— А что случилось? Они что, поссорились?

— Если бы! — Она плюхнулась в кресло, стукнула кулаком по подлокотнику. — Просто взял и уехал — сказал, что она слишком богатая для него, и что он не хочет чувствовать себя альфонсом. Представляешь?! О том, что она чувствует, он ни на минуточку не подумал! Все они такие! Я ей пыталась сказать, что не надо переживать — бросил, сволочь, и черт с ним. А она еще за него заступается, говорит, что он не сволочь! Да кто же он после этого?!

Ему нечасто приходилось видеть Амелию такой расстроенной, чуть ли не плачущей.

— Гад какой? Нет, ты подумай, какой гад! — несколько раз повторила она. Взглянула на него сердито — вспомнила, наверное, что перед ней один из «них», то есть мужчин.