— Я… нет, наверное, — начал Филипп. — Но бывают разные обстоятельства…

— Да какие там обстоятельства?! Сволочь он, сволочь, и все! — Сердито засопела и встала. — Ладно. Я иду собираться. Ты тоже не копайся — позавтракаем и сразу надо ехать!

Дошла до двери и вдруг обернулась.

— А из-за чего бы ты бросил?

— Что?

— Из-за чего бы ты мог бросить любимую женщину? — нетерпеливо пояснила Амелия.

— Не знаю… — Он даже растерялся. — Из чувства долга, может быть… Но не из-за денег.

Она презрительно хмыкнула, смерила его взглядом и вышла.

Не из-за денег — а из-за чего?

Шаги Амелии в коридоре давно затихли, но Филипп не двигался с места. Понимал, что она вот-вот позвонит, начнет возмущаться, почему он еще не готов — но продолжал сидеть, глядя перед собой.

Лучше бы она не спрашивала…

Потому что не сделал ли он в свое время именно это — не уехал ли от любимой женщины из-за денег? Конечно, из-за денег, нужных, в первую очередь, для нее самой… но все же из-за денег.

А может, дело было вовсе не в деньгах? Может, он на самом деле хотел уехать и ухватился за первую же возможность, убедив себя самого, что это единственный выход? Хотел, потому что не мог больше выдержать выходных в «Форрест Вью» и ощущения беспросветности, которое потом преследовало его всю неделю?

Эта поездка — какая гротескная, нелепая ситуация! Линнет мечтала о новой выставке, строила планы, прикидывала, какие картины взять… А сейчас он едет на другую выставку, с другой женщиной, словно то, о чем они с Линнет когда-то мечтали, сбылось — насмешкой над тем, что могло бы быть…

Глава девятнадцатая

Выставка, выставка, выставка!..

Когда прошлым летом Эрика впервые произнесла это слово, для Бруни оно прозвучало примерно как «Святой Грааль» — нечто прекрасное, желанное, но недостижимое. И даже теперь, когда мечта стала реальностью, все еще не верилось до конца, исподволь пробивался иррациональный страх: а вдруг в последнюю минуту что-то сорвется?

Еще месяц назад Бруни думала, что когда она наконец приедет в Париж на свою выставку, то будет испытывать такое же великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение триумфа, какое почувствовала в тот миг, когда раскрыла журнал и увидела заголовок «Стеклянные цветы баронессы».

Но триумфа не получалось. Все время что-то мешало, беспокоило и отвлекало — то одно, то другое, то третье…

Где что должно стоять и висеть, в какой витрине будет «выставка цветов», а в какой — набор крошечных вазочек и флакончиков — все это было обговорено и утверждено заранее. Оставалось только расставить, развесить и разложить вещи по местам, и этого Бруни не собиралась передоверять никому, попросила лишь найти ей пару помощников — аккуратных и ответственных людей.

Когда на следующий день после приезда она пришла в галерею, работники ее уже ждали: двое парней — худосочных коротышек и девица — вертлявая брюнеточка в джинсах.

Того из парней, что повыше, именовали Арман, второго, светловолосого — Жери. Девушку звали Белль. Все трое были студентами Сорбонны и уже не первый год подрабатывали в этой галерее, когда нужно было что-то распаковать и расставить. По словам владельца галереи — «настоящие профи».

Бруни отнеслась к его словам скептически, особенно после того как один из «профи», вставая, запнулся о стул и чуть не упал.