Казалось бы — обычный аукцион, на каких она бывала сотни раз. Тут и там перешушукиваются, кто-то засмеялся; аукционист выкрикивает привычное: «Номер двенадцать плюс пятьдесят… двадцать восьмой две тысячи…». Но у нее то и дело возникало ощущение, что все это словно бы немного и во сне — потому что на столике перед аукционистом стояли ее стеклянные цветы…

И только теперь, внезапно для самой себя, Бруни до конца осознала, что каждое новое «Продано» означает, что еще одна вещь, сделанная ее руками, знакомая до каждого изгиба и каждого лепесточка, отныне становится не ее. Не ее — чужой. Что вещь эта действительно продана, и продана навсегда… А будут ли с ней хорошо обращаться в чужом доме, не уронят ли, не разобьют? Поймут ли, как лучше поставить, чтобы смотрелось красиво? Будут ли ее любить?!

«Продано… Продано…» — никто бы, наверное, не понял ее сейчас, но ей невыносимо вдруг стало слышать это слово.

Очередным лотом оказался букет из четырех разноцветных георгинов в пузатой вазе. Она делала их в последний момент, но получилось здорово! Какого черта себе их не оставила?! Захотелось зажмуриться, чтобы не смотреть, как их уносят — уносят навсегда, больше она их уже не увидит…

Наверное, это было неправильно — чувствовать себя так, полагалось радоваться, что людям нравится то, что она делает, что они хотят платить за это деньги, и немалые. Но ей все равно было не по себе.

Хорошо хоть мамбреции она не позволила на аукцион выставить, как ни уговаривала Тесса. Их место дома, на мраморном столике — и точка!

На следующее утро Бруни проснулась со странным чувством: ничего не хотелось, на душе было пусто и тоскливо.

Она повернула голову. Филипп мирно посапывал рядом.

Осторожно, стараясь его не разбудить, она вылезла из-под одеяла, прошлепала в гостиную и позвонила, чтобы принесли завтрак — может, хоть от кофе полегчает? Взяла в руки валявшийся на столике журнал, февральский номер «Светской жизни» с анонсом предстоящей выставки. С анонсом… а теперь все уже позади — так быстро, что, казалось, даже не начиналось…

После выставки она собиралась провести еще недельку в Париже: поболтаться по ночным клубам, накупить себе шикарных модных тряпок — Париж все-таки! — словом, развлечься на всю катушку. Но сейчас при мысли о людях, людях, людях вокруг, шуме, запахе сигарет Бруни стало вдруг чуть ли не физически тошно.

После завтрака нужно было идти в галерею — присмотреть за тем, как упаковывают вещи. Белль эта опять начнет вокруг Филиппа крутиться, будто ей больше делать нечего!

Словно подслушав ее мысли, он вылез из спальни — взъерошенный, полусонный, в одних трусах.

— Чего ты тут сидишь?

— Ничего! — огрызнулась она, благо теперь было на кого.

Случайно взгляд ее упал на журнал, который она продолжала держать в руках — на рекламу на обложке: снежные горы, синее-синее небо и надпись «Хотите отдохнуть от всех проблем и забот? Хотите побывать там, где нет ни телефона, ни городской суеты? Хотите почувствовать себя Робинзоном?»

«Хочу!» — подумала Бруни.

Глава двадцатая

Непонятно, каким образом такая любительница дискотек веселых компаний, как Амелия, внезапно загорелась этой идеей отдыха «по-робинзоньи» — вдали от всех благ цивилизации, в единственном, наверное, месте во всей Швейцарии, где не имелось даже телефона.

До «Хижины Робинзона» их довезли на джипе по извилистой горной дороге. Водитель — невысокий крепко сбитый парень по имени Макс одновременно выполнял роль гида: рассказывал о местах, которые они проезжали, порой останавливал машину и предлагал полюбоваться открывшимся видом.