— Как ты?

— Двигайся! — сказала она с рыданием в голосе. — Шевелись… черт тебя подери!

— Очень больно?

— Неважно… давай, пошли!

Филипп отвел фонарик в сторону.

— Хорошо, сейчас пойдем. Дай я тебе капюшоном лицо прикрою, а то веткой хлеснуть может.

— Нет… не хочу лежать тут как в саване!

Он все-таки надвинул ей капюшон поглубже — почти до самых глаз.

Едва пластик снова заскрежетал о ветки, как вновь послышалось поскуливание, но Филипп шел, не останавливаясь и не оглядываясь, стараясь отключиться, не замечать этого звука, будто его и нет.

Зато когда спустя минут десять сзади раздалось негромкое: «Филипп!» — услышал сразу; затормозил, освободился от лыж и подошел к «санкам».

— Что?

— Подожди немного. Дай передохнуть — трясет очень, больно от каждого толчка.

Подтянув под себя полы куртки, он сел, поймал протянувшуюся к нему холодную влажную руку и зажал в ладони.

— Мы много уже прошли? — спросила Амелия после паузы.

— Километра полтора.

— Филипп…

— Да?

— Спасибо тебе… я очень боялась, что ты передумаешь и не пойдешь.

— Все в порядке. — Едва ли ей сейчас стоило знать, что решение его было продиктовано не уверенностью в своих силах, а просто отчаянием.

— Филипп, — снова позвала она.

— Ты лучше помолчи, не трать силы.

Амелия шевельнула рукой, словно отмахиваясь.

— Ты тут сказал… а я думала, ты знаешь… У меня не может быть детей.

— Почему? — вырвалось у Филиппа прежде, чем он сообразил, что ответ напрашивался сам, достаточно было вспомнить рассказ Катрин. Следующие слова подтвердили его догадку:

— Я сделала аборт, в школе еще. Не в больнице, у одной женщины, которая этим занималась — я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. А потом меня на «Скорой» прямо из школы в больницу увезли. Очнулась — вокруг все белое, в животе ноет… я еще подумала — так мне, дуре, и надо… Папаша потом приехал, наорал…

Еще во время встречи в венском ночном клубе у него возникло чувство, противоположное тому, на которое рассчитывала Катрин — не отвращение к Амелии, а острая жалость к одинокой и стремившейся любой ценой обратить на себя внимание девчонке, какой она была когда-то. Но теперь Филипп понимал, что рана была куда глубже, чем он мог предполагать.

— …Когда я уже за Гюнтером замужем была, я к врачу ходила. Он и сказал, что у меня детей не будет — вот из-за этого самого. Папаша потом сказал, что да, его врачи еще тогда предупреждали. Я — почему ты, мол, мне об этом не говорил никогда?! — а он заявил, что ему было неприлично с ребенком о таких вещах говорить. А Гюнтер так и не поверил, сказал, что я с самого начала все знала и его нарочно обманула. А я не знала. Не знала! — повторила она жалобно, словно пытаясь убедить его.

— Я понимаю.

— Не понимаешь ты ничего! Он так красиво ухаживал, цветы дарил, кольцо шикарное на помолвку… Ласковый, внимательный… Я думала, он меня любит. А он потом сказал, что в жизни не женился бы, если бы знал, что я пустышкой окажусь. Так и. сказал — «пустышкой», представляешь?! — она всхлипнула и замолкла.

Филипп тоже молчал — да и что тут было говорить?

— Ты… прости меня, — плачущим голосом сказала вдруг Амелия, потянула к себе его руку и прижалась к ладони шершавыми горячими губами, — за сигарету за ту… я не хотела — просто нашло что-то… прости…

— Брось ты, я об этом уже забыл давно! — Он и правда не сразу вспомнил, о чем идет речь.