На этот раз сигарета подействовала сразу — Амелия то и дело сбивалась с мысли, не всегда можно было понять, о муже она говорит, об отце или еще о ком-то.

— …Я ему предложила — давай разведемся, в чем проблема-то?! А он не-ет, у него, мол, традиции семейные… католик хренов! Меня не замечал, будто меня и нет, мимо проходил, не здоровался… Ну, я ему, гаду, тоже…

Филипп отвлекся от ее монолога, прикидывая, сколько еще осталось — выходило никак не меньше километра. Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил, что стало тихо — совсем тихо, ни ветерка, ни шороха. Почему-то в голове мелькнуло: «Как в могиле».

— Эй! Ну как тебе — полегче? — позвал он, дотронулся до холодной руки.

Ответа не было…

— Амелия! — схватил за плечо, встряхнул, судорожно нашаривая в кармане фонарик.

Но тут она шевельнулась.

— Чего ты?

— Ты не отвечала!

— Я… отключилась, наверное… Меньше болит… я отключилась… Что, опять… ехать, да?

— Еще нет.

— Печет все, жарко… — Она попыталась расстегнуть куртку. Филипп отвел ее руку, потрогал лоб — температура явно поползла вверх.

— Послушай меня внимательно. Как следует соберись и послушай.

— Да, — ответила Амелия немного более трезвым голосом.

— Так вот, склон стал круче, и… в общем, на этом пластиковом листе у меня больше не получится тебя везти. — Филипп набрал побольше воздуха и решительно закончил: — Поэтому дальше я тебя понесу.

— Как?!

— На спине. Точнее, на закорках, — объяснил он, хотя с ее стороны это был скорее возглас удивления, чем вопрос.

— Ты что, свихнулся? — спросила Амелия после короткой паузы. — Думаешь, я такая легонькая?

— Я справлюсь. — Он похлопал ее по руке, легонько сжал. Бодро улыбаться нужды не было, в темноте выражения лица все равно не разобрать, поэтому он просто повторил: — Я справлюсь. Дело в другом. Сама понимаешь, на спине ехать — это не на санках, наверняка получится больнее.

— Да куда уж больнее… — скорее констатируя факт, чем жалуясь, сказала она.

— Если почувствуешь, что больше не можешь — скажи мне. Тогда мы остановимся, я зажгу костер, и будем ждать, пока появятся спасатели.

— В любом случае мне на этом склоне, похоже, подыхать.

Филипп решил больше не обращать внимания на подобные реплики.

— Слушай внимательно. Ты должна крепко держаться за меня и говорить. Говори не переставая, все равно, что — плачь, ругайся — не молчи только! Мне нужно знать, что ты не отключилась и не упадешь внезапно. Ты меня поняла?

— Да.

Веревку, которой Амелия была привязана к «санкам», пришлось разрезать, распутывать в темноте узлы не было сил. Филипп помог ей встать, чуть поколебался, но, делать нечего, снял одеяло. Повернулся к ней спиной и присел. Почувствовал, как на спину навалилась тяжесть, руки обхватили его за шею — подхватил Амелию под коленки и выпрямился. Короткий сдавленный стон — но она тут же обняла его еще крепче.

— Ну что — пошли?

Иногда Филиппу казалось, что этот склон с его тусклой призрачной белизной есть некий прообраз ада — бесконечный, находящийся вне мира обычных людей; что он будет идти по нему вечно и вечно будет чувствовать на спине пригибающую к земле тяжесть и слышать запинающийся, порой всхлипывающий голос.

— …Серьги мои проиграл… Я не давала, так он мне ухо порвал… Представляешь — ухо порвал, кровищи было… Я ему тоже врезала…

Он ни в коем случае не мог позволить себе устать настолько, чтобы потерять равновесие хоть на миг.