— …Серьги мои проиграл… Я не давала, так он мне ухо порвал… Представляешь — ухо порвал, кровищи было… Я ему тоже врезала…

Он ни в коем случае не мог позволить себе устать настолько, чтобы потерять равновесие хоть на миг. Поэтому две сотни шагов, не больше, потом — передышка.

— …Я как раз школу закончила… мне жутко не хотелось возвращаться к папаше в поместье. Родители его в шоке были — ему же тогда едва девятнадцать…

Девяносто восемь… девяносто девять… у той елочки нужно взять правее, лучше, чем через ветки продираться. Сто два…

— …Он из-за карт с ума сходил. Играл… во что попало играл, а из-за карт вообще сумасшедший делался…

Сто девяносто… сто девяносто один…

Ну вот, передышка. Нужно опустить Амелию на снег… осторожно, медленно, стараясь не встряхнуть лишний раз. И все равно она стонет… Расцепила руки, теперь можно лечь на спину, стереть комком снега пот с лица и обернуться к ней.

— Ну, как ты?

Вопрос риторический — и так ясно, что плохо…

Снежная корка выдерживала его одного, семидесятикилограммовая «добавка» на его спине была ей уже не под силу. То одна, то другая нога проваливалась по колено, каждый шаг приходилось рассчитывать, стараясь ступать медленно, всей стопой.

— …Я все думала, что он меня любит… что поймет, узнает, как мне плохо — и приедет, и меня заберет… А он так и не приехал. А потом приехал и ничего не стал слушать, только кричал, что я ему сплошные проблемы создаю…

Девяносто семь… девяносто восемь… Пот катился по лицу градом, щипал глаза. Филипп с удовольствием бы избавился от куртки, но этого делать было нельзя — если склон снова станет пологим, она сыграет роль волокуши.

— …Он поначалу хотел виновного найти… чтобы его, так сказать, справедливому суду предать… Ха! Виновного!.. Да кому я только не давала!.. Выпить, побалдеть, потрахаться… А если я не даю — так на хрен я им нужна?.. Брайан… сволочь, тоже…

Фразы доносились до него обрывками, словно сквозь слой ваты. В ушах шумело, и все силы уходили на то, чтобы держаться на ногах и делать шаг за шагом. Сто семьдесят три… сто семьдесят четыре…

Передышка.

— Ты же понимаешь, что мы не дойдем.

— Дойдем, обязательно дойдем. — Некий вид первобытного колдовства: как я скажу, так и будет, так и должно быть.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь.

— Нам осталось меньше километра.

— Оставь меня, иди один…

А может, так и сделать? Без нее он спустится сравнительно быстро, найдет спасателей, поднимется вместе с ними. И найдет ее… вот только живую или мертвую? Одна, на этом белом склоне…

— Не неси чепухи! Из какого романа ты эту фразу выкопала?

— Мы не дойдем вместе.

— Дойдем.

То ли от боли, то ли от марихуаны мысли Амелии все больше путались; она начинала о чем-то говорить, сбивалась и продолжала уже о другом. Не всегда даже было понятно, о чем речь.

— …Но я же, правда, не знала! — Всхлипнула, шмыгнула носом. — Он так ухаживал красиво, и верхом мы вместе ездили, и цветы дарил…

Тридцать восемь… Если под снегом окажется какая-то валежина, и он упадет… нет, об этом лучше не думать!

— …Плавленым стеклом попало… больно очень… Он говорил — финтифлюшки… ему, оказывается, главное — наследник был нужен…

А если она умрет? Он донесет — а она все равно умрет…

Следующая остановка…

— Смотри звезды.