— Прости… я не хотела… ты меня сейчас тащишь… а я…

— Перестань! Рано тебе каяться да прощения просить, ты еще лет семьдесят проживешь, не меньше!

— Филипп…

Если бы она была здорова, ее можно было бы встряхнуть, еще как-то привести в чувство, но сейчас рука не поднималась.

— Не плачь, перестань… все в порядке. — Снял с ветки комок снега, обтер ей залитое слезами лицо. — Вот так… Сейчас пойдем уже. Все будет хорошо, вот увидишь.

Амелия вздохнула со всхлипом и кивнула.

Возвращаясь к лыжам, Филипп топнул ногой. Снежная корка держала. Для проверки топнул сильнее — корка подалась. Но если не топать… он сделал еще несколько шагов — да, вполне можно идти.

Поставил лыжи вертикально, прислонив их к елке повыше — просто отбросить в сторону не позволила врожденная привычка к порядку.

Следующий участок пути дался легче — в ельнике стали попадаться большие проплешины. «Санки» по ним двигались почти без толчков, да и идти без лыж действительно оказалось удобнее.

Когда ельник снова стал гуще и Амелия несколько раз подряд всхлипнула, Филипп остановился сам, не дожидаясь, пока она позовет.

— Болит сильно?

— В животе… будто стекло расплавленное…

— Сейчас мы с тобой еще немного пройдем, потом передохнем. Потерпи, пожалуйста.

— Ладно, — почти неслышно сказала она. — Ладно…

Наверное, стоило уже дать ей очередную сигарету с марихуаной, чтобы хоть немного приглушить боль, но его сдерживало одно обстоятельство: сигарет оставалось всего две, а склон становился все круче и круче. Возможно, наступит момент, когда везти по нему Амелию будет уже нельзя.

Вот тогда ей потребуются все силы, вся выдержка… и все сигареты тоже, если они хоть немного помогают.

Снова остановился Филипп метров через восемьсот. Подошел к Амелии, присел рядом.

— Сейчас отдохнем. И сигарету заодно выкуришь.

— Давай…

Расстегнул куртку — там, во внутреннем кармане, лежала серебряная визитница и коробок спичек. Заодно взглянул на часы — оказывается, прошло полтора часа с тех пор, как они пустились в путь.

Достал сигарету, хотел прикурить. Амелия тем временем сгребла полную пригоршню снега и, до того как он понял, что она собирается делать, сунула ее в рот.

— Не смей, простудишься! — вырвалось у него прежде, чем он понял, что это звучит сейчас глупо, и поправился: — Тебе же нельзя пить.

— Во рту сухо… мерзко… Все равно помирать — так чего?..

— Перестань! — оборвал ее Филипп. — Какого черта я тебя тащу, если ты помирать собираешься?!

— Не сердись.

— Да я не сержусь. Не говори только больше так. На вот тебе сигарету.

— Ты никогда не спрашивал, почему я за Понтера вышла, — пару раз глубоко затянувшись, сказала Амелия, — небось думаешь — деньги, титул…

Филипп пожал плечами. Он уже давно понял, что хотя именоваться «госпожой баронессой» ей действительно нравилось, но титул в этом браке был для нее не главным. На самом деле ей в то время очень нужен был заботливый и любящий отец, и именно его она, наверняка сама того не сознавая, хотела получить, выходя замуж за человека намного старше себя.

— …Да какие деньги, у папашки моего этих денег куры не клюют! Уж чего-чего, а денег он мне не жалел, ему всегда проще было чек выписать, чем поговорить со мной лишний раз… Дом этот… знаешь, как я о нем мечтала? Увидела — и сразу влюбилась!.