|
Хью поднял руку. Открыл рот, чтобы сказать: не спеши. Соберись с духом. Крепись. Но что-то удержало его, и он не стал сообщать дурную новость. Огастин должен был сам столкнуться с действительностью. В молчании Хью не было ни подлости, ни желания понаблюдать со стороны, как парень справится с ударом. Ему не требовалось смотреть на чужую печаль, чтобы самому ощутить что-то подобное. Он просто-напросто не вмешивался. Это было чем-то вроде справедливого воздаяния. Потому что Хью, подгоняемый благородным порывом Огастина, его взлелеянным чувством вины и необузданным воображением, чуть не угробил сам себя на пути к этому тупику в небе. Впрочем, Огастин все равно не остановился бы. Веревка непрерывно дергалась, выдавая бешеный темп его работы с жумарами. — Анди! Как ныряльщик, всплывающий из глубины, он ухватился за край платформы, отчего вся висячая этажерка затряслась. Кораблекрушение, снова сказал себе Хью, глядя на трепещущие веревки и пляшущие перекладины. Хью остановил долгий взгляд на восковых статуях. Их сон подходил к концу. Тишина уже оказалась нарушена. Очень скоро сверху спустятся носилки. Этих девушек, ставших в смерти сестрами, разлучат раз и навсегда. А потом он увидел кое-что еще. — Подождите, — сказал он. Голова сидящей переместилась. Огастин лез наверх, чуть не столкнув его с пути. — Анди?! Когда Хью увидел ее в первый раз, ее голова была опущена. Теперь она оказалась поднятой. Лицо цвета крепкого чая с полосками, похожими на те, что оставляют слезы, было обращено теперь не вниз, а вперед. — Анди!.. — Голос Огастина сорвался. Он увидел ужасную, изуродованную шею. Наверно, она так и сидела с поднятой головой, подумал Хью. Он просто неправильно запомнил, только и всего. А может быть, ее тело переместилось от тряски платформ. — Боже, о боже… — медленно произнес Огастин. Платформы качались и скрипели. Петли тоже скрипели. Факты словно закружились в бешеной пляске только для того, чтобы поизмываться над Хью. Он попытался успокоить начавшийся в голове сумбур. Кто-то ведь снял веревку с этой сломанной шеи… уже после того, как вытащил тело… Это можно было объяснить только одним способом. В этот самый миг глаза женщины открылись. — Иисус! — воскликнул Хью. Кроваво-красные, как у них обеих. Огастин, не видя и не слыша ничего, склонился над трупом. — Анди… — Он придвинул ближе лицо, чтобы поцеловать ее. Женщина моргнула. Ее взгляд скользнул по спутавшейся шевелюре Огастина, перешел на Хью, и глаза в страхе раскрылись. С синяками под глазами и запекшейся кровью в бороде, он, наверно, сам походил на ожившего мертвеца. — Она не мертва, — прошептал Хью. Но Огастин никак не мог понять, о чем идет речь. Он лишь мельком негодующе взглянул на Хью, ошеломленный его жестокостью. Поскольку его возлюбленная была мертва, вне всяких сомнений. Женщина опустила глаза на Огастина. Она была удивлена своим пробуждением. А может быть, их вторжением. — Отпустите ее. — Хью взял Огастина за плечо. — Оставьте ее в покое. Огастин просунул руку под тело Анди. Начал приподнимать труп. Рот женщины начал открываться. Огастин потянул труп на себя. Стиснутые зубы женщины разомкнулись. Не белые, а коричневые, цвета крепкого чая или копченого мяса. Все у нее было цвета дыма. Кроме красных глаз. Хью увидел, как зашевелился отвердевший, тоже темный кончик ее языка. |
