– Ишь набалованная какая! Видать, что утеха для батьки, – приговаривал Разин.

– Княжна! – сочувственно говорили о ней и казаки, которых занимало, что в их караване плывёт невольница ханского рода. – Привыкла жить на подушках да сахары грызть... Дурак то хан – потащил девчонку в битву!..

– Ничего, ты слёзы не проливай, – уговаривал её сам атаман, заходя не раз к ней в шатёр. – Вот батька твой в выкуп пришлёт казаков, тогда и ты к матке домой поплывёшь... Ну, чего моргаешь? – Степан усмехался, качал головой. – Тоже тварь... Будто птица!.. Вот так то и наши к ним во полон попадают – ничего разуметь не могут да плачут небось...

Чтобы хан Менеды не считал свою дочь погибшей и скорее привёз в обмен на неё казаков, Степан, как только прибыл в Астрахань, призвал к ней находившихся в городе персидских купцов и наблюдал, как они оживлённо говорили с маленькой плачущей пленницей. Купцы предложили ему тут же богатый денежный выкуп. Но Степан объяснил им, что хочет за ханскую дочь выручить только пленных соратников. Привыкшая к казакам Зейнаб в последние дни стала менее дикой: она словно бы поняла, что Степан ей не хочет зла. Брала из его рук гостинцы, а после того, как он допустил к ней персидских купцов, она даже доверчиво улыбалась ему... среди казаков по каравану пошёл слух о том, что воевода совсем отказался от пушек и требовал только отдать царевну, но она завизжала, вцепилась сама в атамана и отказалась идти к старику, – так полюбился ей Степан Тимофеевич».

Также психологически достоверно и то, что, потерпев неудачу со зрелой женщиной, которую Разин любит (стрельчихой Машей), атаман вдруг увидел женщину и в пленной девчонке:

«– Зейнаб! – шёпотом окликнул Степан. Ему нестерпимо вдруг захотелось ей рассказать, что поутру он отвезёт её к воеводе, а потом она поплывёт через море к отцу... Как станет ей объяснять, он ещё не знал, но был уверен, что она его тотчас поймёт и обрадуется... “Вот будет рада так рада!” – подумал он.

Шёпот его разбудил персиянку. Она молча в испуге вскочила и стояла теперь перед ним, светлея неясным пятном. Степан взял её маленькую горячую, дрожащую руку. “Трепышется, будто птаха”, – подумал Степан и вдруг неожиданно для самого себя притянул её ближе с тем самым внезапно нахлынувшим жаром, с каким час назад схватил в корчме Машу... Она была ему ниже чем по плечо. Он нагнулся, чтобы взглянуть ей в лицо... В висках у него зашумело, будто от хмеля, но персиянка рванулась, скользнула мимо него из шатра, и Степан только ловким и быстрым, откуда то взявшимся юным прыжком успел настигнуть её над самой водой...

В его руках, крепко сжавших её, Зейнаб кусалась, рвала бороду и ногтями впивалась в лицо, уклоняясь от поцелуев... С девушкой на руках, не помня себя, Разин шагнул к шатру, как вдруг под ноги его с диким воплем метнулась старая жирная мамка и ухватилась за сапоги...

– Брысь, чертовка поганая, баба яга! – зыкнул Степан на старуху, пинком отшвырнув её прочь...

И от злости ли или от крика старухи внезапно он отрезвел, бережно поставил девчонку на палубу струга и усмехнулся...

– Иди спи, – сказал он, легонько подтолкнув её внутрь шатра».

У Наживина Разин относится к девушке примерно так же, только чуть грубее: «...жаль расставаться с Гомартадж, – казаки в шутку звали её под весёлую руку Комартож, – он как будто уже стал привязываться к ней. Правда, в сердцах он мог иногда отбросить её ногой, как собачонку... но всё же без неё ему словно было иногда и скучно». У Чапыгина, как и у Злобина, атаман любит совсем другую женщину, но с пленницей всё таки сожительствует: «Разин, как дорогую игрушку, осторожно обнимал персиянку. Обнимая, загорался, тянул её к себе сильной рукой, целовал пугливые глаза.