|
Обнимая, загорался, тянул её к себе сильной рукой, целовал пугливые глаза. Поцеловав в губы, вспыхнул румянцем на загорелом лице и снова поцеловал, бороздя на волосах её голубую шапочку, запутался волосами усов в золотом кольце украшения тонкого носа персиянки». «Атаман редко навещал девушку и всегда принуждал её к ласке. Жила она, окружённая ясырками персиянками. Разин, видя, что она чахнет в неволе, приказывал потешать княжну, но отпустить не думал». И всё ж иногда он её жалеет: «Складки на лбу атамана разгладились, глаза ласково светили, минуту он глядел, пока не опустилась на грудь седеющими кудрями голова, тогда он мотнул головой, вскинулись концы чалмы, отвернул лицо, вздохнул: “Не верю крестам... Верил, то перекрестил бы безгласную по нашему, будто птицу, в гае уловленную сетьми... Жалобит иной раз... Поёт тоже, а что поёт? Как у птицы, неосмысленно моим умом...”». (Чапыгинский Разин как ничей другой склонен заступаться за женщин, но порой автор об этом забывает: «Боярыню, жену Хабариху, изнабейте порохом в непоказуемое место, фитиль приладьте – пущай на потеху народу из её хорошо стрелит. Пыж забейте потуже, чтоб крепко рвануло...»)
Шукшин, как и большинство авторов, пишет, что для Разина пленница – что то маленькое и несерьёзное, но милое: «Персиянка притронулась к нему: она, видно, замёрзла. Степан очнулся. – Никак, озябла? Эх, котёнок заморский, – ласково и с удивлением сказал он. Погладил княжну по голове. Развернул за плечо, подтолкнул: – Иди спать. А то и правда, свежо у воды то. Княжна радостно спросила что то, показывая на свой струг. – Иди, иди, – подтвердил Степан. – Иди. Княжна всплеснула руками и побежала. Крикнула на бегу своей няньке; та откликнулась, тоже довольная. Степан, глядя в ту сторону, куда убежала княжна, качнул головой. – Вот и возьми с её... В куклы тут играют, дурёха малая. – И подумал: “Отдам, хватит. А князька пусть выкупают: заломлю, как за полёта жеребцов добрых”». Однако, когда Разин ночью видит, что кто то пытается девушку изнасиловать, обнаруживается, что она для него не просто «котёнок»: «Степан, минуя зыбкую сходню, махнул из стружка в воду, вышел на берег и побежал. Он знал, кого прищучили, – его персиянку, он узнал её голос. – На дне морском найду, гада, – сказал Степан. – Живому ему не быть. Черноярцу до смерти жалко было Фрола. (У Шукшина Минаев – тайный враг Разина, и атаман убеждён, что это Фрол позарился на пленницу. – М. Ч.) В таком загуле, конечно, что нибудь да должно случиться, но потерять такого есаула... Из за кого! Было бы хоть из за кого. – Можеть, она его сама сблазнила, – сказал он. – Чего горячку то пороть? – Я видел, как он на её смотрит. – Прокидаемся так есаулами, – не отступал Иван. – Срублю Фрола! – рявкнул Степан. – Сказал: срублю – срублю! Не встревай. – Руби! – тоже повысил голос Иван. – А то у нас их шибко много, есаулов, девать некуда! Руби всех подряд, кто на её глянет! И я глядел – у меня тоже глаза во лбу. Степан уставился на него... Помолчал несколько и сказал просительно, но глубоко неукротимо: – Не наводи на грех, Иван. Добром говорю...» М. Горький в этом эпизоде сентиментален, почти как Мордовцев: «Красота персиянки усыпляет волю Разина, улыбаясь, он мечтает о тихой, спокойной жизни с нею, он гладит волосы её, грустно и ласково улыбаясь; она жмётся к нему, целует его руки и, неотрывно глядя в глаза его высасывающим взглядом, что то говорит, отвечая на его слова». А вот Логинов взял версию не Стрейса, а Фабрициуса: «Разин в богатом охабне и собольей шапке возвышался на головном струге. |
