В глазах Карло вспыхнуло упрямство:

— А почему? Я не ребенок. Уже достаточно взрослый.

Терри кивнула:

— Понимаю. И твой отец тоже понимает это. Но как ты думаешь, почему он оберегает тебя?

— Потому что он всегда так делает. Иногда понапрасну. Он слишком беспокоится обо мне.

Терри очень хорошо представляла себе, как разрывалось сердце Пэйджита, когда семилетний малыш говорил о самоубийстве; какими тревогами, заботами и кропотливым трудом были полны эти годы, когда он преодолевал в мальчике ненависть к самому себе; как невозможно для него сразу расстаться с укоренившейся привычкой к осторожности и осмотрительности. Она лучше, чем Пэйджит, с его застарелыми душевными ранами, видела, что Карло уже не прежний хрупкий мальчик и нет в его сознании памяти о том, что он им был. И что, не понимая всех чувств отца — а Пэйджит никогда не захочет объяснять ему все это, — Карло видит в его страхе за себя лишь слабохарактерность.

— Ты рассказываешь своему отцу, — спросила она Карло, — обо всем, чем живешь? О чем думаешь, что чувствуешь?

Карло энергично потряс головой:

— Нет.

— Почему?

Он начал рассеянно складывать кубики в ящик; кажется, его руки помнили, где какому кубику лежать.

— Потому что есть много всякой чепухи, и не хочется, чтобы кто-то знал о ней — тем более отец. Я не знаю, как объяснить, почему некоторые вещи воспринимаются как очень личные — только они на самом деле такие. Не то чтобы стыдишься или даже стесняешься. Просто это твое, и в этом все дело, и тебе нужно молчать об этом, пока не станет так же нужно, чтобы кто-то об этом знал.

— А как ты узнаешь, что момент наступил? Для меня всегда была проблема.

Карло поднял взгляд от кубиков.

— Не знаю. Думаю, когда от того, что расскажешь, будет больше пользы, чем вреда, момент настал. И еще если тебе действительно необходимо рассказать все другому. И если, конечно, этот другой — как раз тот, кому это нужно знать, и ему не повредит то, о чем ты расскажешь.

Терри смотрела на тень от пальмы, раскинувшуюся от стены до стены.

— А почему ты думаешь, — наконец спросила она, — что твой отец не такой? Представь себе: он не все может рассказать тебе, что знает, чего боится. Но это вовсе не значит, что он не доверяет тебе или не считает тебя взрослым. Одно надо помнить: он защищает маму и в какой-то степени себя. Взрослым приходится даже больше скрытничать, чем тинейджерам, — они чаще в чем-то запутываются или чего-то стыдятся. Твой отец не вправе говорить о жизни твоей матери. Я тоже. Она просила о помощи, и мы должны были откликнуться.

Карло стоял, отвернувшись к окну, руки в карманах, застывший взгляд устремлен на пальму. В его позе было так много от Пэйджита, что Терри, уже не в первый раз, подумала о связи между генетическим родством и простым подражанием. И снова попыталась представить себе семилетнего мальчика, каким его нашел Кристофер Пэйджит.

Карло обернулся к ней. К своему удивлению, Терри увидела, что лицо его как будто повзрослело.

— Я хочу пойти на слушание дела. Чтобы быть с ними. Но боюсь попросить об этом.

Терри поняла, что разговор зашел слишком далеко, и спросила, чтобы оттянуть время:

— Как же школа?

— Речь идет о моих отце и матери, и ее обвиняют в убийстве. Это немного важнее школы. — В его голосе были уверенность и решимость. — Конечно, я узнаю не больше, чем любой из посторонних. Но я должен быть там ради нее. Быть там, а не прятаться в школе. Все, что они рассказали мне о своей жизни, говорит в их пользу.

Глядя на него, Терри подумала, что в этот момент Кристофер Пэйджит гордился бы своим сыном.