В зале раздался чей-то нервный кашель.

— Было ощущение нереальности происходящего, — продолжала Мария. — Какой-то частью своего сознания я слышала голос Лауры Чейз, ощущала колкую щетину его подбородка, запах шампанского в его дыхании. Я до сих пор ясно помню все это. — Она коснулась лба, как бы силясь припомнить забытые подробности. — Другой человек во мне инстинктивно сопротивлялся Ренсому. Но у меня такое ощущение, что та, другая женщина обеспамятела от шока. И у меня остались только фрагментарные воспоминания.

— А когда вы разговаривали с инспектором Монком, воспоминания были ярче?

— Нет. Дело не в памяти, дело в том, что я была травмирована. И, пожалуй, последствия травмы сильнее ощущались во время разговора с Монком.

Подняв глаза, Пэйджит увидел немигающий взгляд судьи Мастерс, устремленный на Марию и как будто высматривающий истину. Похоже, слушания начинали тяготить ее, беспокоила необходимость принятия решения, недоступного простому разумению.

— Вы помните, — спросил Пэйджит, — как были нанесены царапины, о которых говорила доктор Шелтон?

— О некоторых. Не обо всех. — Повернувшись к Шарп, она проговорила холодным тоном, отчетливо произнося каждое слово: — Одно могу сказать со всей определенностью: я не наносила их после смерти Марка Ренсома. Ни единой.

Последняя фраза была произнесена с убедительным гневом; пока, подумал Пэйджит, выступление Марии почти безупречно.

— Есть ли какие-нибудь ушибы и царапины, которые запомнились больше других?

— Да. — Мария коснулась скулы. — Первый удар по лицу. Я очень отчетливо помню его.

— А почему?

— Потому что он был нанесен неспешно и злобно. — Она помолчала. — И потому, что Ренсом сделал это с явным удовольствием.

Пэйджит увидел, как подалась вперед Кэролайн Мастерс. Он догадывался, о чем она думает — это была травма, которую Элизабет Шелтон как раз и не могла объяснить и нанесенная мужчиной, получавшим наслаждение от игр со связыванием и от притворного изнасилования.

— Скажите, пожалуйста, как был нанесен удар?

— Я лежала на спине. Одной рукой он давил мне на грудь, прижимая к полу, и смотрел с такой ненавистью, что я даже на минуту перестала сопротивляться. — Голос Марии стал тише. — От воспоминания об этом мгновении и его взгляде у меня до сих пор кровь стынет в жилах.

Она смолкла, как будто заново все переживая, потом добавила медленно, подчеркивая каждое слово:

— Именно так я и рассказывала инспектору Монку.

Пэйджит увидел, что сидевшая слева от него Марни Шарп хмурится: Мария выступала отлично, Шарп нечего было возразить.

— Как подействовал на вас удар Марка Ренсома?

Мария заговорила монотонно:

— Моя голова дернулась, я ударилась затылком об пол. Болью пронзило скулу и глаза. Сделалось темно — я думаю, он начинал душить меня. — Она замолчала, словно в недоумении. — Наверное, я теряла сознание. Следующее, что помню: мои ноги раздвинуты, а он стоит на коленях между ними. Брюки у него спущены.

— Что он делал?

Мария смотрела куда-то в глубину зала.

— Он почему-то замер. Голову наклонил набок. И тут я снова услышала Лауру Чейз. — В голосе зазвучало изумление. — Он слушал ее. Будто ждал от нее подсказки. — Судья Мастерс смотрела задумчиво — в рассказе явно прослеживалась параллель с последним сексуальным переживанием Мелиссы Раппапорт.