— Он не касался руками пистолета?

— Может быть, и касался. Но полиции я ничего об этом не говорила. Что я помню — так это руки, сжавшие мои запястья.

— Вы закрывали окно шторами?

Мария, кажется, не заметила внезапной смены темы. Медленно ответила:

— Да.

— До того, как пистолет выстрелил, или после?

— По-моему, после. — Мария помолчала. — Все происходившее кажется таким смутным. Единственная ассоциация, которая возникает у меня в связи с окном, — мне было стыдно за то, что случилось. Я знаю, в этом нет никакого смысла.

Она провела рукой по лбу.

— Тем не менее я была одета. Он не снимал с меня одежду. Не знаю, кого видел тот человек.

— Мистер Хаслер, — напомнила судья Мастерс. — Но это вас видел мистер Тэнш? Возле номера?

По наступившему молчанию Пэйджит понял, что система их подготовки начинает медленно сдавать. Было похоже, что судья требовала от Марии большей точности в ответах, чем мог обеспечить Пэйджит.

— Мне думается, да. Думается, на какой-то момент я вышла из номера за помощью. А потом вернулась, так ничего и не сделав.

Она явно была в замешательстве.

— Это невероятно, но, выйдя из номера, я как будто перестала верить в то, что произошло. Мне представлялось, что, если я вернусь, с ним все будет хорошо и кошмар этот кончится.

Кэролайн Мастерс молчала, ждала продолжения. Мария, лишенная возможности отвечать по заготовленной схеме, вынуждена была импровизировать. Краем глаза Пэйджит видел, что Марни Шарп что-то лихорадочно пишет.

— Я была как лунатик, — продолжала Мария. — Бродила по номеру. Трогала мебель, как будто хотела убедиться, что это не сон. И все время посматривала на него. — Она помедлила, глядя на судью. — То, как он умер, было ужасно. Когда жизнь покидала его, он смотрел на меня так, будто я его обидела. Просыпаясь среди ночи, я вспоминаю это. И то, как я отталкиваю его, чувствуя по его весу, что он умирает.

— Но если вы отталкивали его, как получилось, что вы стреляли с трех футов?

Мария сделала жест, выражающий удивление:

— Наверное, из-за того, что он падал вперед. Но я не знаю. Просто не знаю.

— Ваши колготки уже были разорваны?

— Да. — В ее голосе было страдание. — Боже мой, конечно же, да. Может быть, я порвала их, когда сопротивлялась. Потом я уже ни на что не была способна. Я уже ничего не понимала. А когда звонила по 911, перед глазами был какой-то туман, я едва видела.

— Вы царапали ягодицы мистера Ренсома?

— Возможно, ведь мы боролись. — Неожиданно она в раздражении повысила голос. — Но не тогда, когда он был мертвым. Это нелепость. Это болезненное воображение. Вообще все это дело — плод болезненного воображения.

Шарп подняла глаза от своих записей.

— Болезненного, — повторила Мария, адресуясь непосредственно к Шарп. — Подозрительность — это болезнь.

Та пристально смотрела на нее. Среди журналистов поднимался ропот. Пэйджит чувствовал, что резкая перемена в настроении Марии больше всего запомнится им из всех впечатлений этого дня.

— Может быть, подозрительность и болезнь. — Шарп нарочито обращалась только к судье. — Но убийство — это преступление. Я протестую против попыток мисс Карелли отвлечь внимание от сути дела.

Судья Мастерс обернулась к Марии:

— Каковы бы ни были ваши чувства, мисс Карелли, я просила бы вас отвечать только на вопросы.