— Что же вы хотели узнать?

— Конечно же, как быть женщиной. Я была более чем неуверенна в себе в этом плане — сексуальном. — Она сохраняла ироничность тона, но без тени улыбки на лице. — Я пыталась понять, что Марку нравилось в Лауре Чейз, а он был готов полюбить во мне то, чем я отличалась от нее. По крайней мере, я так думала.

Терри уселась поудобнее. Она почувствовала, что душа собеседницы эхом отзывается на давнее душевное потрясение, от которого она когда-то оправилась с огромным трудом.

— Лаура Чейз, — заметила Терри, — мало походила на вас, или на меня, или на кого-нибудь, кого я знала.

— Вы имеете в виду ненатуральность цвета ее волос и пышность форм, притворную чувственность голоса и опережение половым созреванием созревания духовного? Или вы имеете в виду алкоголизм, нимфоманию и полное отсутствие всякого самоуважения? — Мелисса смолкла, как бы прислушиваясь к себе.

— В конце концов, — более спокойно продолжала она, — все, что делало меня похожей на Лауру Чейз, — это отсутствие самоуважения. И теперь мне ясно, что с этого как раз и началась для меня эта история.

Терри забыла про свою недопитую чашку. Наконец решилась спросить:

— Вы лишились самоуважения из-за того, что он так обращался с вами?

Та покачала головой:

— Он так обращался со мной из-за того, что я была такой. Под конец, когда он потерял интерес ко мне, я совсем отчаялась.

— Потерял интерес?

— Как к женщине — я не возбуждала его. Я стала прилагать больше усилий, пытаясь что-то изменить. Я всегда считала себя умной, но никогда не верила, что меня можно по-настоящему полюбить. Днем я вычеркивала слова, сокращала сцены и целые главы, обуздывала дисциплиной его талант, с тем чтобы он стал нужен людям. — Она помолчала, устремив неподвижный взгляд на эстамп. — А ночью делала то, о чем просил Марк.

У Терри сдавило горло.

— Но он не злоупотреблял вами?

— Нет. Просто он давал волю фантазии.

В следующий момент Терри, кажется, поняла, в чем дело.

— Он разыгрывал какого-то рода сцены?

— Вполне определенного рода. — Сигарета горела уже у самых пальцев хозяйки. — Ему нравилось воображать, что он насилует меня.

Терри молча потянулась и взяла сигарету из ее рук. Женщина, казалось, не заметила этого. Гася сигарету в пепельнице, Терри увидела, что ее руки дрожат.

— Как он «воображал»? — спросила она.

— С моей помощью, разумеется. — Чувствовалось, что слова, как бы сдержанно и невыразительно они ни звучали, несли говорившей облегчение, очищая душу. — Каждый вечер, перед тем как уйти с работы, я звонила ему. Потом, уже в метро, гадала, как это будет происходить, — наша игра уже начиналась. Видите ли, он никогда не говорил мне, для чего ему это нужно. Я открывала дверь и оказывалась в совершенно темной квартире. И никогда не знала: вышел ли он или здесь, ждет. Пока не чувствовала его ладонь, зажимающую мне рот. Никогда не знала — как, в какой комнате. Единственное, что знала всегда, — какой униженной буду чувствовать себя после этого.

Терри видела ее бледный и неподвижный профиль, взгляд женщины, казалось, был нацелен на что-то вне комнаты.

— Иногда после этого он уходил, не сказав ни слова. Как будто меня насиловал чужой, незнакомый человек.