Наконец барон заговорил. Глаза его метали молнии, когда он обратился к жене:

— Вероятно, я слишком долго закрывал глаза на твою низость, щадя свою любовь и чувствуя ответственность за твою жалкую жизнь… Но ненависть твоя ко мне сильна настолько, что ты готова сделать проституткой собственную дочь.

Илина пыталась вмешаться:

— Отец, это я… я сама… — она вдруг осеклась. Такая мука и печаль была в его взгляде. Никогда в своей жизни — ни прежде, ни потом — она не видела такого страдания в глазах.

— Илина, — проговорил отец, — надень на себя что-нибудь и выйди.

Она молча набросила платье и направилась к двери. Пропуская ее, отец немного откатил свое кресло назад.

Поравнявшись с ним, Илина ощутила прикосновение его руки. Пальцы были холодны как лед.

Она вышла, а отец вкатил кресло к комнату и закрыл за собою дверь.

Будто во сне, она шла по коридору. Остановилась перед дверью своей комнаты… Из спальни донеслись короткие сухие хлопки. Илина вздрогнула всем телом и опрометью кинулась обратно. Рванула дверь…

Мать в странной позе лежала поперек кровати. Отец сидел в кресле, безжизненно свесившись через подлокотник. На полу рядом с креслом лежал дымящийся револьвер.

Отец не оставил ей ни гроша. Зато от матери она получила в наследство шестьдесят тысяч долларов. Илина взяла эти деньги и отправилась в Монте-Карло.

Чезарио вернулся в гостиную.

— Тонио! — позвал он.

Тот появился в дверях с полной сумкой продуктов.

— Ваше сиятельство? — удивленно воскликнул он. — Вы уже дома? Баронесса…

— Я знаю, — перебил Чезарио. — Только что видел ее. Где ты был?

Голос Илины раздался из спальни:

— Это я послала его купить что-нибудь для ужина. — Она вышла в черном, обтягивающем бедра трико, золотистой блузке из ламы и таких же туфлях.

— С чего ты взяла, что я собираюсь ужинать дома, а не в «Эль-Марокко»?

Она засмеялась. Ее темные волосы, казалось, излучали свет, когда она вошла и остановилась посреди комнаты под люстрой…

— Ох, Чезарио, нет! Не получится… По крайней мере, сегодня.

— Но почему?

— Не могу же я пойти в «Эль-Марокко» в таком платье? А других у меня нет.

— Как нет? — удивился он. — Куда же они подевались?

Она взяла его лицо в ладони и, встав на цыпочки, поцеловала. Потом прошла через комнату и уселась на диван.

— Тонио! Принеси нам кофе! — приказал Чезарио.

— Слушаю, ваше сиятельство! — слуга поклонился и исчез за дверью.

— Так что же стряслось с твоими туалетами? — Она ответила просто:

— Все осталось в Калифорнии. Со мной только то, что на мне, да еще норковое манто. Администратор отеля и слушать ничего не хотел — просто запер вещи перед моим носом, когда мой кредит был прерван по указанию той женщины. К счастью, у меня в сумочке был обратный билет до Нью-Йорка. Я отправилась в аэропорт — и вот я здесь! — она ослепительно улыбнулась. — Ну скажи, разве я не удачлива?

Чезарио не успел ответить. В комнату вошел Тонио с подносом в руке. Он поставил на столик перед диваном кофейник и тонкие фарфоровые чашки, потом вышел в столовую и позвякивая посудой, стал убирать со стола.

Илина принялась разливать кофе. Чезарио смотрел на нее.

Странно, но ему было удивительно хорошо. Он отдыхал. Упреки, взаимные обвинения, выяснения отношений — все это было ни к чему.