— Просют.

Артамон Сергеевич принял Егора в кабинете. Да с каким ещё уважением. Поднялся из-за стола, на поклон ответил поклоном. Лицо весёлое, но без лживой ласки Богдана Матвеевича. Ферязь из розовой камки. Нежнейшей, словно камку в яблоневый цвет опускали. Пуговицы янтарные. Рубашка под ферязью белей снега, полотно с паутинку, заморское.

   — За какие заслуги честь? — изумился Артамон Сергеевич, глядя то на икону, то на иконописца.

   — Вот, — сказал Егор, — поглядите, ваше благородие. Сё — преподобный Артемон, с житием... Образца не было. Вольно писал... Может, вам и не по нраву придётся.

Артамон Сергеевич сам взял икону, поставил на сундук, на свет. Встал рядом с Егором.

   — Как хорошо смотрит преподобный! И строго, и жалеючи, и ободряя. Дивное письмо — не мелко, как у Строгановых, широко, но где бы взгляд ни остановился — красота.

Егор потупил голову.

   — Олени и ослики — сама радость. А ведь это слеза, у говорящего-то оленя! И Патрикий!.. Ведь он не злодей. Слуга, язычник... Благодарю тебя, знамёнщик, принимаю твой любовный вдохновенный труд. Позволь же отдарить. Ты полной мерой, и я полной мерой.

   — Не награды я достоин! — Егор медленно-медленно опустился на колени. — Пусть твоё благородие пощадит меня. Я, грешный, окаяннее Патрикия.

   — «Мала пчела между летающими, но плод её — лучший из сластей» — так Писание говорит. Я вижу — твой дар от сердца, отчего же и мне не быть сердечным?..

Егор простёрся на полу, коснулся пальцами мягких сапожек Артамона Сергеевича.

   — Выслушай, государь! Сними грех с души моей.

И тут в кабинет влетел, громыхая ножищами, Захарка. Увидал, что знамёнщик поклоны отбивает, с разлёта брякнулся на пузо и проехался по гладкому полу, как по льду.

   — Батюшка! Артамонушка! Прикажи ему мою парсуну написать! Ну прикажи! Тебя не убудет, а я в персонах покрасуюсь.

   — Куда же ты свою парсуну повесишь? — спросил Артамон Сергеевич, поднимая Егора. — Рядом с моей или вместо моей, коли ты персона?

   — Никуда не повешу. Я с ней ходить буду, как с братом.

   — Ну что, знамёнщик, напишешь карлу Захара? Он правду говорит: персона. Великий государь его яблоком угостил в последний приезд.

Егор снова быстро поклонился, коснувшись рукою пола:

   — Дозволь, государь, слово сказать!

   — Говори.

   — Не при людях бы. — В голосе была тоска.

   — Захарка, прочь! — приказал Артамон Сергеевич.

Карла кубарем выкатился за дверь.

   — Я писал икону с чистым сердцем, но в дом твой прислан — с умыслом.

   — Что же тебе наказал Богдан Матвеевич?

   — Поглядеть на твою божницу, нет ли среди икон папёжеской ереси.

   — Ну и что ты скажешь?

   — Я на иконы глаз не поднимал.

   — Ну так подними.

   — Не соглядатай я, Господи! Я святые лики пишу, Богородицу, Бога!

   — Не горячись, — сказал Артамон Сергеевич. — Ты — человек совестливый, а Хитрово может подослать ко мне такого же, как сам, — змею подколодную. Чем подлее извет, тем дороже за него платят.