Артамон Сергеевич промолчал.

Сели за стол, выпили. Винцо понравилось протопопу.

   — У царя такого нет.

   — У царя лучше! — твёрдо сказал Артамон Сергеевич. — А скажи, беседы о горемычном нашем пастыре у тебя бывали с государем?

   — Бывали! — Андрей Саввич потянулся через стол. — Плачет! И не раз те слёзы пролиты. Я брякнул: «Чего убиваться? Вороти — и делу конец!»

Протопоп ухватил за крылышко бекасика, хрустел умело зажаренными косточками.

   — Так что же? — спросил Артамон Сергеевич.

   — Духа у него не хватает.

   — Вернуть святейшего — смуты не оберёшься. А впрочем, русский народ отходчив. Ещё и порадуются...

   — Только не в Боровске.

   — Боровск! — Артамон Сергеевич отодвинул тарелку, опёрся локтем о стол. — Что у них там?

   — У них-то? Смерть, вот что! — Царский духовник отёр уголки рта, вздохнул и взял ещё одного бекаса.

   — Смерть? Их что же... к пытке берут?..

   — Зачем?! Гладом ищут послушания. Иоаким суровость свою выставляет. Да и бабы-то! Чего упрямиться, коли мужики дураки? Перекрестись как надо, и все утихомирятся.

   — И все утихомирятся, — согласился Артамон Сергеевич.

   — Господи! — Протопоп сложил персты щепотью, перекрестился. — И — всё! Жизнь! Кареты, слуги...

   — Просто, — снова согласился Артамон Сергеевич.

Расстались — душевными приятелями.

   — Зачем он приезжал? — спросила мужа Авдотья Григорьевна.

   — Опоры проверяет, крепки ли? С патриархом дело затевается нешуточное. Царь Иоакима присмотрел за покладистость и — промахнулся.

4

   — Последнее летнее тепло русский человек принимает как желанный, но нечаянный подарок.

   — В канун Сретения Владимирской иконы Пресвятой Богородицы, заслонившей Москву от хромоногого Тимура, 25 августа небо над Коломенским теремом было как цветок весенний.

   — Бабы и девки на высоких горах над Москвой-рекой водили хороводы, Наталья Кирилловна непременно поиграла бы с ними, но приходилось занимать иноземных дам: супругу цесарского посла Франциско де Боттони и её дочь, девочку лет двенадцати-тринадцати.

У Натальи Кирилловны под мышками было мокро: потчевать просвещённых дам незатейливой своей беседой — со стыда сгореть. И до обеда далеко. За столом о кушаньях прилично говорить, рецептами наливок делиться. А тут — о здоровье спросила, пригласила сесть, а дальше заело. Они молчат, и ей сказать нечего. В горле ком, мысли мечутся. И переводчик, дурак, онемел. Приезжие боярыни хуже олухов — глазами хлопают, слышно, как ресницы-то шелестят.

«Да ведь кто царица тут!» — взяла себя в шоры Наталья Кирилловна. Приметила: девочка украдкой стены разглядывает.

   — Это жар-птицы! — со своего царского места поднялась, рукой по стене провела. — Сказки.

Гостьи с кресел повскакали, заулыбались.