Не долго думая принялся расхваливать венских каретников, и Боттони в конце концов назвал цену.

   — Домой на нашей доедешь! — радовался Матвеев. — Наши кареты не больно казисты с виду, но прочностью — слоны. Столкнуться с нашей каретой — всё равно что со стеной.

5

Тридцать первого августа 7183 (1674) года Артамон Сергеевич явился в Коломенское на пяти каретах! Первая как жар: золото, ярый бархат с искрами алмазов, рубинов, резьба по моржовым бивням. Сё — подарок Алексею Михайловичу. Другая карета как снег бела. Но верх тоже золотой. По белому искры самоцветов, стекла чистейшие — хрусталь. Сон, а не карета. Сё — подарок наследнику Фёдору. Третья — красного дерева, с чёрными пантерами с двух сторон, с бронзовым львом впереди — царевичу Петру. В четвёртой карете из волнистой берёзы — дерево свет струит — ехали Артамон Сергеевич и Андрей Артамонович. В пятой, обшитой голубым атласом, — Авдотья Григорьевна.

Алексей Михайлович подарками был весьма доволен.

   — В таких колымагах во святой Иерусалим не стыдно въехать! — и головой качал. — Сколько ты денег-то вбухал! Слышал, у цесарского посла карету выторговал. Что-то не узнаю.

Артамон Сергеевич засмеялся:

   — Карета Петра Алексеевича. Зверей пристроили.

   — Лев-то — ух! Царь! — засмеялся Алексей Михайлович. — Таких карет и у самого Креза не бывало.

   — Не бывало, государь! — улыбался Артамон Сергеевич, а сам поглядывал на наследника.

Фёдору его белая карета понравилась, но пошёл разглядывать льва, чёрных пантер. Головой крутил, сравнивал. И видно было — не может решить, чья лучше.

Всенощную стояли в храме Вознесения. Из Вознесения несли новый огонь, огонь 7184 года от Сотворения мира — искру Божьего Творения.

«Господи! — молился сердцем Артамон Сергеевич. — Всё ты мне дал: великую государеву службу, великий достаток, чего там — богатство, славу на всю Европу! Мудрую жену, сына, светлого разумом. Иисусе Христе! Желать ещё чего-то — грех! Сам ведаешь, я ведь не стремился ни к чинам, ни к почёту и о богатстве никогда не загадывал. Служил во всю мою мочь — и всё имею. Но ведь страшусь! Страшусь потерять данное Тобой».

   — О чём думаешь? — спросил царь, пригораживая свой огонь ладонью — с реки ветром потянуло.

Слукавил Артамон Сергеевич, не сказал правды:

   — Прости, великий государь. То калмыки в голову лезут, то Скультет, посол бранденбургский.

   — Что тебе Скультет-то дался?

   — Опять побивает на шведов идти, вернуть Орешек, Ругодив, ижорские да карельские земли, утраченные при Шуйском...

   — Мало нам войны с турками? Мы же посылали к шведскому королю нашего посла, чтоб его генерал Врангель вышел из Мархии, из Померании...

   — Врангеля голландцы прочь выбили. Вот курфюрст и советует не упустить время... А ещё Скультет просил возвратить княжне Радзивилловой Невль, Себеж.

   — Пусть забирает, коли подпишем в Андрусове вечный мир с королём. А калмыки-то что?

   — Присягнули твоему государеву величеству. Яков Никитич Одоевский присягу у них принял... Теперь князь Каспулат Черкасский с Мазин-мурзой да с атаманом донских казаков Фролом Минаевым отправились в Запорожье. Их там Серко ждёт — крымцев воевать.

   — Ты всё об устройстве царства — о душе думай.