Старец вышел на крыльцо, отёр полусгнившею подстилкою сапоги. Вернулся в избу, сел на лавку у порога. Спросил:

   — Кормишь ли ты, хозяин, своих постояльцев?

   — Милостыню не подаю, — отрезал грубиян. — Обед есть, да не про твою честь. Поросёнка зарезали. Щи с мясом, пирог с печёнкой. А вашему брату постное подавай!

   — Угости хлебом да водою.

   — Вода в ведре, черпай сколько тебе надо! — сказал хозяин, а за каравай ржаного хлеба, да ещё и подгоревшего, цену запросил красную.

Антоний заплатил.

Его объяли смирение и усталость. Не от худой дороги, не от грубости хозяина постоялого двора — от жизни.

Привалясь спиной к стене, старец жевал хлеб и думал, думал о последнем своём, о самом горьком посольском деле.

Ни в чём не сойдясь с Репниным, с Прончищевым, с дьяком Украинцевым, он написал пространное письмо государю, советуя ради дружбы с Речью Посполитой, ради благодатного единства с Европою, не держаться за Малороссию, не потакать казачеству — этому племени перемётов и перелётов, у коих измена в крови. Убеждал: Малороссия больна завистью к великой России, а эта болезнь неизлечимая. Корми Украину, защищай от истребления, сто раз спаси — ответят чёрной неблагодарностью, в спину нож воткнут.

Репнин и Прончищев, прочитав письмо бывшего канцлера, сказали в один голос: «В сторону великого государя — тягостно, а полякам прибыльно». Сами, однако, не осмелились судьбу письма решить, ходили к патриарху Иоакиму. Святейший распорядился отправить письмо царю.

Фёдор Алексеевич был в походе по монастырям. Письмо взялся прочесть князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Сказал прямо: «Советы старца мирным договорам противны, а в Киеву съезду быть немочно».

Афанасий Лаврентьевич уповал на личную беседу с великим государем — не допустили. От царя приехал крайний князь Василий Фёдорович Одоевский, объявил Репнину и Прончищеву:

   — Самодержец Фёдор Алексеевич указал: старцу Антонию письмами с послами не ссылаться. А до вас, бояр и великих послов, у его царского величества вопрос: «Впредь Антонию с послами видеться пристойно ли или ему впредь с послы видеться не доведётся? Ежели не доведётся, то объявить ему, старцу, при боярах, почему именно его встреча с послами дело лишнее».

Святейший Иоаким, подслащая отставку от посольской службы, призвал к себе инока Антония и выслушал его.

   — Я всеми мерами стоял против султана! — От обиды неудачливый посол не сдержал слёз. — Слепы бояре! Слепы! Не видят опаснейшего для России врага. А имя ему — мусульмане. Коли султан пойдёт теснить великого государя, поляки да малороссы будут с тем, у кого сила, у них ведь в тайниках души свои виды на Московское царство. А там поднимутся государевы татары: астраханские, казанские, сибирские, касимовские.

   — Поднимались! — сказал патриарх. — Зимой под Кунгур на лыжах приходили. Острог взяли, крестьян по деревням вокруг вырезали. Киргизы Томский уезд поныне пустошат и под Красноярск подступали. Калмыки и татаре на Пензу сделали набег, посад сожгли. Но стоит царство, хранимое Господом Богом. Стоит твердыней пресветлой.

   — Святейший, ты понимаешь меня! — воскликнул Антоний, но патриарх головой покачал.

   — Ни за какие выгоды и премудрости нельзя отдать святорусский город Киев — ни Магомету, ни папе. — Дал целовать руку огорчённому иноку и сказал на прощанье: — Благословляю тебя, отче Антоний, на труды иноческие, на смирение спасительное. Помолись обо мне.

...Грохнулся на пол, расплескав воду, черпачок — старец выронил.