Этак издали думалось старцу Антонию. В Москве увидел: Киприан Бростовский да Ян Гнинский рады явившемуся из небытия великому канцлеру, иное дело — бояре.

Возвращение Ордина-Нащокина к посольским делам, к вершению судеб восприняли как битье кнутом. Даже в малом не желали уступить.

Бростовский просил переслать королевскую грамоту персидскому шаху. Удобный случай и свою, московскую, к сей грамоте присовокупить. У персов с турками вражда исконная, религиозная. Шаха можно и нужно подвигнуть на войну с султаном за все прежние досадительства.

Иван Борисович Репнин, возглавлявший переговоры с поляками, выслушал доводы старца Антония с нарочитым почтением, а отвечал будто жалеючи, соболезнуя:

— Великий государь Фёдор Алексеевич отправлял шаху подобную грамоту. Шах ответил: закон не позволяет нарушить мир с султаном. Писать ещё раз о том же — непристойно. Впрочем, о твоём совете, отче Антоний, я доложу царю.

Дальше пошло ещё хуже. На съездах старец сидел ниже дьяка Украинцева, говорить ему не давали. Вскипел, как бывалочи. Собирался написать письмо королю — такое письмо, чтоб стало заветом для многих поколений поляков и русских. Продуманное, осиянное молитвами в крыпецкой тиши.

Бояре доложили о намерениях Антония царю и принесли ответ: «Великий государь не указал тебе с польскими послами письмами ссылаться, говори устно, чтоб теми письмами не войти в какую крепость вновь мимо прежних дел».

Позади Москва. Святостью похваляются, а живут кривдой. Сердце бухало от нестерпимых обид, и карета, словно вторя этому буханью, то и дело вваливалась колёсами в выбоины. По сторонам лес без конца, а то пойдёт поле без края. Сырость, серость. Убогие деревеньки тёмными копёшками. Быть ли России через сотню лет, через две сотни столь же устроенной, как устроены прибалтийские хутора, некогда любезные сердцу Афанасия Лаврентьевича?

Не дали поработать во благо царства. Не допуская до послов, стали спрашивать, о чём он собирается говорить им устно. Открыл: ради устроения вечного мира съезд великих послов нужно устроить в Киеве. То была его старая мысль, упрямая. Увы! Словно с глухими говорил.

Бояре спросили:

   — Для каких дел быть съезду в Киеве?

Не сдержался, Господи! — запальчиво отвечал:

   — Да чтоб украинскому народу было ведомо, какое у великого государя о христианстве попечение имеется! Да чтоб на турка поставить крепкий союз!

Возразили:

   — Черкасы о польском имени и слышать не хотят, а не токмо видеть съезды. Ты лучше дай совет, каким образом случать силы великого государя с королевскими.

Он не ответил, замкнула уста обида. Зачем тратить золотые свои слова на сию боярскую умственную немочь?

Карета плюхнулась, ямщик огрел лошадей кнутом. Лошади рванули, раздался треск, и старец Антоний чуть было не выпал в дорожное месиво.

Ямщики сошли с облучков, нещадно матерились.

   — Прости, отче! Бревном спицы в колесе повышибало. Менять надо колесо. — И обрадовали: — Постоялый двор на пригорке виднеется. Мы тебя перенесём на сухое, ты и ступай, обогрейся. А мы уж как-нибудь управимся, дотянем карету.

   — При мне дороги содержались в порядке! — вырвалось у старца гневное.

Это было правдой. Ордин-Нащокин устроил почтовую гоньбу до Вильны, до Риги. За трактами следили особые головы.

На постоялом дворе старца инока встретили неприветливо. Хозяин заорал:

   — Куда грязь тащишь?! Поди протри обувку да дальше порога не суйся. Полы нынче уже мытые.

Старец вышел на крыльцо, отёр полусгнившею подстилкою сапоги.