Иларион улыбнулся, глянул зорко, ясно:

   — А в папы — святейшего Никона?

   — Кого ещё-то? — вырвалось у государя.

   — Никон — старец во всём великий перед Богом! — согласился Иларион, и оба поднялись с мест.

Фёдор Алексеевич обнял игумена да и пал перед ним на колени:

— Помолись, отче, обо мне... Я не о папе — сё на Небесах совершается... О малом. О счастье моём. Отче! Отче! Как же я уповаю на молитву твою!

Не сказал, чего хочет от Бога, но велика сила молитвы.

На другой день в Симоновом монастыре был Крестный ход. Шли помолиться у озера, вырытого самим преподобным Сергием Радонежским. Озеро сие — молитва трудом о племяннике Фёдоре, будущем святителе Ростовском, коего отец Сергий постриг в иноческий чин на двенадцатом году жизни.

Великий государь после беседы с отцом Иларионом ободрился, хорошо спал, чувствовал себя здоровым и без всякой причины — счастливым.

Он шёл сразу за иконою Господа Вседержителя — и ему чудилось: прежние времена никуда не утекли, все здесь! И для чудотворца Сергия, и дни прадедушки святейшего Филарета, и батюшкино царствие, и его. Да так и замер. В толпе стояла — она.

Языков, испугавшись, что государю занеможилось, подскочил, а Фёдор Алексеевич смеётся:

   — Иван Максимович! Не на меня пялься, видишь деву? Высокую. С глазами! Узнай, кто она. Упустишь — умру.

12

В тот же день царь узнал, по кому изболелся душою: имя Агафья, дочь покойного дворянина Семёна Фёдоровича Грушецкого. Живёт девица со своей матушкой в доме думного дьяка Ивана Васильевича Заборовского, супруга дьяка — родная тётка девицы Агафьи.

Агафья по-русски «добрая». Пела душа у государя.

   — Добрая! Добрая!

И спохватился. Упаси Господи! Агафья-то не сосватана ли?

Сам кинулся к Ивану Максимовичу. Скорей! Скорей! Даже хлопнул ручкою-то по крупу коня, подгоняя. Помчался Языков к Заборовскому с царским словом: племянницу девицу Агафью замуж впредь не выдавать до указа великого государя. Слава Богу, обошлось, у бедной дворяночки-сиротки жениха не было.

В самую эту горячую для великого государя пору в Москву прибыли польские послы Киприан Бростовский да Ян Гнинский. Король объявлял: он готов-де разорвать союз с турецким султаном, но Москва ради дружбы должна возвратить Речи Посполитой города, выставить для войны с турками сорок тысяч войска и дать королю шестьсот тысяч рублей для найма солдат.

Переговоры с комиссарами вели Иван Репнин да Иван Прончищев. Поляки, престижа ради, начали с вопроса о посредниках. Король-де берёт себе в заступники папу римского, цесаря Австрии, королей Франции, Англии, Швеции да уполномоченного Голландскими Штатами.

Пришлось и Фёдору Алексеевичу искать доброхотов Московского царства. Назвал своими посредниками цесаря Австрии, короля Дании, курфюрста Бранденбургского...

Далее пошли торги: поляки, запросив шестьсот тысяч, съехали на четыреста и согласились на двести. Фёдор Алексеевич ответил твёрдо:

   — Всё это не случение сил, а наем. Денег не будет.

Переговоры срывались, и тогда к государю с советом приехал святейший Иоаким, напомнил о человеке, который хорошо ладил с ясновельможными панами:

   — Это насельник Крыпецкой обители инок Антоний.

   — Не знаю такого! — удивился царь.

   — Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

Уже через неделю, к великой радости польских комиссаров, смиренный Антоний был в Москве. А Фёдору Алексеевичу снова надорвали сердце. Иван Михайлович Милославский расстарался.