Брэнуэлл, моргая, посмотрел на Шарлотту.

— В эти холодные ночи, — протянул он, — я порой оставляю там свое пальто на тот случай, если оно вдруг понадобится какому-нибудь обнищавшему привидению.

Табби, экономка, вошла со двора, услышала его слова и ехидно проворчала:

— Смотри, как бы им не понадобились заодно и твои брюки.

Эмили быстро расправилась с запоздавшим обедом, встала из-за стола, и тут нож Алкуина выпал у нее из кармана платья и с грохотом упал на каменный пол.

Брэнуэлл наклонился и поднял его. По крайней мере, лезвия были чистыми: Эмили несколько раз воткнула нож в землю, чтобы очистить от крови, прежде чем положить в карман. А кожаная рукоять к тому времени, когда она подобрала его, уже высохла.

— Я нашла это, — пояснила она.

— Непохоже, чтобы он долго валялся под дождями, — заметил Брэнуэлл. Он потрогал пальцем острия лезвий; его рука дрожала — но в последнее время его руки дрожали почти всегда. Он кашлянул и добавил: — Вроде бы я видел такой в Лондоне.

— В Лондоне? — повторила Эмили, заинтригованная столь неожиданным признанием того, что одиннадцать лет назад он все же ездил в Лондон, а не вернулся с полдороги из-за ограбления. — И где же в Лондоне?

Брэнуэлл воровато огляделся и положил нож на стол.

— Уже не помню.

Вроде бы никто больше не обратил внимания на эту оговорку. Шарлотта пробормотала что-то насчет того, что в последнее время память стала изменять брату.

— Это просто… лежало на дороге, — сказала Эмили. — Папа у себя в кабинете?

Энн кивнула и невольно вздернула брови, предвкушая рассказ о том, каким образом сестра заполучила пятно крови на блузке и как в действительности обрела этот странный нож. Эмили забрала его у брата, как только встала из-за стола.

Отцовский кабинет находился по другую сторону просторной прихожей; Эмили постучала и вошла.

Старый Патрик Бронте сидел за столом, на котором горела яркая масляная лампа, и, наклонив голову и прищурив глаза, рассматривал через увеличительное стекло блокнот, в котором издавна записывал тезисы для проповедей. Его подбородок был погружен в многослойный шелковый шарф, который он носил постоянно, наматывая его по часовой стрелке каждый день от Рождества до летнего солнцеворота, а потом, до Рождественского сочельника, — против часовой стрелки.

Когда он посмотрел в сторону двери поверх своих почти бесполезных очков, Эмили сказала:

— Сегодня утром я нашла около Понден-кирк, в лугах, раненого мужчину.

— О? — Отец нахмурился и отложил в сторону блокнот. — Он был тяжело ранен?

— В первый момент я подумала, что да. У него на боку была рана, показавшаяся серьезной, — сказала дочь, и добавила: — Но она не помешала ему уйти, пока я ходила за помощью к Сандерлендам. Я немного поговорила с ним; похоже, наша фамилия ему знакома, хоть он и произносил ее неправильно: Бранти.

Отец открыл было рот, но ничего не сказал, и Эмили продолжила:

— Он спросил, понятия не имею к чему, связаны ли вы как-то с валлийцами.

Отец все так же молчал, уставившись на нее почти незрячими глазами. Она поспешно добавила: — Может быть, он просто хотел узнать, понимаете ли вы валлийский язык. Он был похож на валлийца: смуглый такой.

Отец ухватился за край стола и пошаркал туфлями по полу, как будто собирался встать или — вдруг пришло в голову Эмили — удостовериться в материальности своей комнаты, своего дома.

— Он разговаривал грубо, — сообщила она, чтобы прервать молчание. — По крайней мере, резко. — Она покачала головой.