— Ты сказала: около Понден-кирк?

— У подножия склона.

— Закрой дверь.

Она вошла в комнату и остановилась перед окном.

— Ты что-то принесла.

Дверные петли поворачивались беззвучно, зато язычок замка звонко щелкал; услышав этот звук, отец откинулся в кресле. Эмили подошла к столу и положила нож на лист промокашки.

— Он уронил. Это нож. На нем была кровь.

Отец нащупал нож, медленно провел пальцами по всей его длине, от головки рукояти до конца сдвоенных лезвий, не прикасаясь к острию, и убрал руку. Потом он встал и подошел к окну, смотревшему на кладбище.

Остановившись и глядя в стекло, он спросил:

— Скажи, он… у него были оба глаза?

Вопрос изумил Эмили.

— Да. Но он все равно носил повязку, прикрывая один глаз. Сказал, что так положено. Вы что-то знаете об этом?

— Что еще он говорил?

— Как я поняла, он решил, что ошибся насчет вашей фамилии: он сказал что-то вроде того, что, если бы он был прав, меня здесь не было бы.

Старый Патрик повернулся к дочери; его седая голова силуэтом выделялась на фоне солнечного пейзажа.

— Думаю, Брэнуэлл сегодня вечером отправится в «Черный бык». Когда он уйдет, у меня — я так полагаю! — найдется что рассказать тебе, Шарлотте и Энн. Ну, а пока, — негромко продолжил он, вернувшись в кресло, — побудьте, девочки, в гостиной или в кухне, — он невесело улыбнулся, — и мир оставьте темноте и мне.

Эмили узнала строку из «Элегии, написанной на сельском кладбище» Томаса Грея. Вероятно, слова родились благодаря запомнившемуся отцу до последних мелочей виду из окна, но, когда она открыла дверь и вышла в прихожую, недоброе предчувствие, лишь смутно ощущавшееся, когда она шла к отцу, сделалось куда сильнее.

По пути в кухню она глубоко вдохнула, выдохнула, а потом вздернула брови, чтобы разгладить хмурую складку, появившуюся было между ними.

Брэнуэлл все так же сидел, уставившись в журнал, но его мысли полностью занимал двухлезвийный нож.

«Очень похожий нож я видел в церковной ризнице, — думал он, — и с тех пор, Эмили, прошло уже десять лет».

Но с какой стати подобная штука будет валяться на луговой тропинке? И чья кровь испачкала твой рукав, Эмили?

Когда она вновь вошла в кухню, ножа при ней уже не было, и, как ни старалась она сохранить невозмутимость, Брэнуэлл уловил тревогу и в напряжении ее ничем не занятых рук, и в положении плеч. Несомненно, и Энн, и Шарлотта тоже заметили все это — но никто из сестер больше не говорил с ним ни о чем серьезном.

Он поднялся и протиснулся, навстречу Эмили, в прихожую (успев обидеться из-за того, что ему пришлось прижаться спиной к дверному косяку) и быстро прошел мимо отцовского кабинета к входной двери. Распахнув ее, он поежился от холодного воздуха, который сразу ударил ему в лицо и забрался под воротник, но заставить себя вернуться за пальто он не мог. Сунув руки в карманы брюк, он сбежал по ступенькам на мощеную дорожку, прошел через скудный садик Эмили и Энн к барьеру, ограждавшему кладбище, и переступил через него.

Вид кладбища заставил его обратить внимание на привычный, почти непрерывный стук зубила, доносившийся из камнерезной мастерской, где Джон Браун, исполнявший одновременно обязанности могильщика и пономаря, высекал буквы и цифры на памятниках для свежих могил.

Брэнуэлл позволил своему меланхолическому взгляду пробежаться по старым надгробьям. Тут и там возвышались стоячие памятники, но большую часть могил покрывали приподнятые над землей прямоугольные плиты, уложенные плашмя; пиная ногами кучки оставшихся прошлогодних листьев, он прошел между похожими на столы надгробий к одному из самых дальних и сел на холодный камень.