Он не шевелился и продолжал рассматривать ее открытым правым глазом. Эмили подумала, что было бы хорошо, если б он тоже был закрыт повязкой, и быстро продолжила:

— Вам случалось видеть смуглого мальчика, превращающегося в стаю ворон?

Керзон отступил на шаг; его глаз расширился.

— Боже мой, дитя… мисс Эмили! Вы тоже отмечены им?

Он сделал еще шаг назад, когда Эмили вытянула руку с ножом, но она разжала кулак, и нож, звонко клацнув, упал на мостовую.

— Возьмите; вы забыли его утром. Я всего лишь хотела показать вам руку.

Он еще мгновение пристально смотрел единственным глазом ей в лицо, а потом опустил взгляд. И кивнул.

— Как я и предполагал утром, это шрам от зубов, а поверх него еще и от ожога — вы прижгли укус. Если вы сделали это достаточно быстро — я полагаю, что так оно и было, — то вы не должны были видеть дух Валлийца; кто-то рассказал вам об этом привидении. Ваш идиот-отец? Одна из ваших несчастных сестер? — Он вновь перевел взгляд с ее руки на лицо. — Кто-то из носящих смертоносную отметку.

Смертоносную отметину? Эмили уже пожалела о том, что уронила нож, но ведь рядом с нею был Страж, и она пальцами, держащимися за ошейник, ощущала, как мощное тело вибрирует от неслышного рычания. Она продолжила:

— Мальчик — это дух Валлийца? Я видела его несколько раз, далеко отсюда, в полях. — Она глубоко вдохнула. — Расскажите мне о Понден-кирк.

Он вздернул голову, и его глаз прищурился. Возможно, это означало жалость.

Он холодно и твердо смотрел на нее, но она ответила ему точно таким же взглядом.

Керзон первым перевел взгляд с ее лица куда-то мимо нее и дома священника. Он провел сложенной ладонью по лицу вокруг рта.

— Вы не погрязли в нем необратимо. Проклятие! Вы же совершенно ненужная помеха и сплошное неудобство, и, вероятно, разума у вас не больше, чем у вашего выжившего из ума отца… но, если подумать как следует, мне следует взять вас с собою. Идемте, сейчас же, и не оглядывайтесь на эту обитель обреченных душ.

Эмили быстро присела, и, когда выпрямилась, в руке у нее опять был нож.

— Лишь Богу, а не вам, судить их души, — сказала она, — и, какими бы они ни были, я одна из них.

Ветер раскачивал голые ветви деревьев на кладбище. Эмили поежилась и пожалела, что не накинула пальто, выходя из дома, но все так же крепко держала нож. Несколько секунд тишину нарушал лишь звук зубила, которым в камнерезной мастерской за ее спиной единственный церковный прислужник, он же могильщик, обрабатывал новые могильные плиты.

— Что касается этого, думаю, так оно и есть, — почти шепотом сказал Керзон. — Оставьте нож себе. Я же буду молиться, чтобы вам свыше дозволили когда-нибудь самой перерезать себе горло.

Он развернулся на месте и зашагал прочь.

Эмили хотела было сразу пойти домой, но Страж стоял неподвижно, пока Керзон не скрылся за углом отцовской церкви.

Брэнуэлл нетвердой походкой вышел из «Черного быка», когда уже стемнело (впрочем, обычно он возвращался домой гораздо позже). Но, когда он перебрался через ограду кладбища, чтобы срезать путь среди могил, и плелся, глядя под ноги и тщательно выискивая при лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви деревьев, место, куда наступить, неподалеку вдруг злобно и устрашающе, с подвыванием, забрехал пес Эмили. Он остановился и посмотрел по сторонам.

И тут же споткнулся об одно из лежачих надгробий, попытался удержать равновесие, не устоял на ногах и сел. Камень оказался холодным, он поежился, сунул руки в карманы. Пальцы нащупали флакон, который ему дала миссис Фленсинг, и он вынул его.