Про себя Эмили задавалась вопросом о точных обстоятельствах его увольнения — мистер Робинсон в гневном письме угрожал «обнародовать» какие-то неназванные поступки Брэнуэлла, явно имея в виду нечто более отвратительное, гораздо более безбожное, чем просто заигрывание с замужней женщиной.

Пытаясь хоть как-то заработать деньги, не покидая дом, три сестры потратили тридцать один фунт на то, чтобы напечатать тиражом в тысячу экземпляров книгу своих стихов под псевдонимами: Каррер, Эллис и Эктон Белл. Книга должна была выйти в свет через два месяца. И хотя мальчиком Брэнуэлл вместе с ними писал стихи и рассказы, они ничего не говорили ему о своем новом литературном начинании, что было нетрудно, поскольку в последнее время он спал до полудня, а вечера проводил в «Черном быке», гостинице, расположенной всего в сотне ярдов по дороге, уходившей вниз от парадной двери пасторского дома, сразу за хоуортскими кладбищем и церковью. Вроде бы рукой подать, но ему частенько требовалась помощь, чтобы вернуться домой.

Почти каждый день, в любую погоду, Эмили уходила из дома и гуляла, иногда целый день напролет, со своей собакой, большим бульмастифом по кличке Страж; но почти никогда не отваживалась спускаться в деревню. Она уходила на запад, прочь от церкви, кладбища и дома священника по вересковым пустошам. Вот и сегодня она шла по знакомым тропинкам и продуваемым всеми ветрами холмам к Понден-кирк.

Она часто задумывалась о том, что же на самом деле они с Энн и Брэнуэллом сделали шестнадцать лет назад, оставив на камне мазки своей крови. Дважды за прошедшие с тех пор годы — оба раза это случалось на закате, когда она спешила домой, — она мельком вроде бы видела маленького мальчика, стоявшего на вершине Понден-кирк; оба раза она останавливалась, чтобы присмотреться повнимательнее, и оба раза убеждалась в том, что ей померещилось: иллюзия распадалась на части и рассеивалась, как стая ворон.

В этот яркий солнечный день, вскоре после рассвета, ее, как обычно, разбудил пистолетный выстрел, который ее отец зачем-то делал каждое утро, выходя во двор церкви. Бросив взгляд в окно, она поняла, что сегодня подходящий день для прогулок на свежем воздухе, надела длинное шерстяное платье и поспешила вниз.

Она приготовила овсянку для себя и сестер, пообещала Табби, что вымоет кастрюлю и посуду, когда вернется, и обулась в сапоги. Ей казалось, что ветер, сотрясавший окна дома священника, временами доносил звуки дикой, отдаленной музыки — однообразной, атональной, как будто более древней, чем привычные человечеству тональности и гаммы, — и, когда Эмили, торопливо надев пальто, вышла на улицу, она почувствовала, что сегодня может чуть ли не танцевать под нее. Страж трусил рядом с ней через двор к дороге, отгороженной от него стеной, поднимал огромную голову и энергично принюхивался, как будто тоже нашел в ветре что-то волнующее.

Вскоре эта пара свернула с дороги на извилистую овечью тропу. Всего несколько недель назад луга были покрыты снегом, и черные линии каменных загородок образовывали четкие, широко раскинувшиеся геометрические узоры на фоне далеких холмов, но этим утром путь змеился среди раскинувшихся на многие акры зеленых трав, волнуемых ветром. Ветер развевал юбку Эмили и трепал распущенные по плечам каштановые волосы. Она была самой рослой в семье, имела крепкое, даже атлетическое сложение, а ее сильное, хоть и невыразительное, лицо благодаря постоянным прогулкам покрывал загар.

Скоро дом священника скрылся из виду; Эмили по привычке окидывала взглядом склоны холмов, призывала к осторожности зайцев, скакавших на открытых берегах бурливого ручья Слейден-бек, где их заметил бы пролетающий ястреб.