Изменить размер шрифта - +
 — Теперь вниз, Толбот!

— Позже, — отрицательно покачал я головой, — если начнем погружаться сейчас, буксирный трос, который мы тянем за собой, наверняка задерет корму вверх. Наши прожекторы не могут светить вперед — только вниз. Хотите, чтобы мы разбили нос о какой-нибудь выступ или скалу, которую не заметим?

Хотите пробить носовой бензобак? Не забывайте, что баки сделаны из очень тонкого металлического листа. Достаточно пробить один бак, и создавшаяся отрицательная плавучесть не позволит нам подняться на поверхность. Вас устраивает это, Вайленд?

Его лицо обильно покрылось потом, и он облизнул губы:

— Делай, как знаешь, Толбот.

Я поступил так, как считал нужным: сохранял курс до тех пор, пока счетчик буксирного троса не показал метров, затем застопорил двигатели и, используя нашу отрицательную плавучесть, которая при движении компенсировалась поставленными под углом рулями глубины, начал медленно погружаться. Стрелка глубиномера едва двигалась. Трос старался задрать нам корму, поэтому каждые десять саженей я ненадолго включал двигатель и вытравливал трос.

На глубине 76 морских саженей наши прожекторы осветили дно. Здесь не было ни скал, ни кораллов, ни колоний морских губок, только небольшие кучки сероватого песка и длинные черные гряды ила. Я вновь запустил двигатели и вывел их на половинную мощность, компенсировал рулями отрицательную плавучесть и очень медленно начал продвигаться вперед. Нам потребовалось проплыть только пять ярдов. Брайсон рассчитал все точно.

Когда указатель длины буксирного троса показал 625 метров, я уловил с левой стороны отблеск чего-то, выступавшего над дном. Это было хвостовое оперение самолета. Его носовая часть была направлена туда, откуда мы приплыли... Я дал задний ход, включил барабан, наматывавший трос, отвел батискаф ярдов на двадцать назад, затем снова дал передний ход, забирая влево. Добравшись до нужного, по моим расчетам, места, дал задний ход и тут же выключил двигатели совсем. Батискаф начал медленно опускаться.

Свободно свисавший гайдроп коснулся дна, но это не компенсировало отрицательной плавучести батискафа, как должно было произойти, и основание обсервационной камеры тяжело плюхнулось в черный ил.

Прошло только пятнадцать минут с того момента, как я уменьшил поглощение углекислого газа, но воздух в камере уже стал тяжелым. Ни Вайленд, ни Ройал, казалось, не чувствовали этого — возможно, они считали, что так и должно быть, а может, просто не обратили на это внимания — оба были поглощены тем, что можно было увидеть через передний иллюминатор.

Я и сам был поглощен этим. Сотни раз задумывался я над тем, что буду чувствовать, как буду реагировать, когда наконец увижу то, что лежит сейчас полузахороненным в иле рядом с нами. Предполагал все: злость и ярость, ужас и сердечные боли и, может быть, некоторый страх. Но ничего этого не было, больше не было. Я испытывал только сожаление, печаль и жесточайшую меланхолию. Возможно, я реагировал не так, как предполагал, потому, что мой мозг был затуманен болью, но я знал, что не в этом дело.

Сожаление и меланхолия относились только ко мне. Меланхолия была вызвана воспоминаниями, которые у меня только и остались; сожаление было сожалением человека о себе, безвозвратно потерянном в своем одиночестве.

Самолет зарылся в ил почти на четыре фута. Правое крыло отсутствовало — скорее всего, оно отломилось при падении самолета в воду. Конца левого крыла также не было, но хвостовое оперение и фюзеляж были в полном порядке, за исключением изрешеченного носа и разбитых стекол кабины, которые показывали, как погиб самолет «ДиСи». Мы находились рядом с фюзеляжем. Нос батискафа висел над кабиной, и обсервационная камера была не далее чем в шести футах от разбитых стекол и практически на том же самом уровне. В кабине самолета я смог различить два скелета — один, в командирском кресле, сидел прямо, чуть наклонясь в сторону разбитого бокового стекла, и удерживался в этом положении пристяжным ремнем, другой, в кресле второго пилота, сильно наклонился вперед, и его практически не было видно.

Быстрый переход