— Пусть этот день принесет тебе радость, — приветствовала Донья его на мягком рогавикианском наречии. Когда это она уже успела проснуться? Сейчас северянка резала ножом траву.

Джоссерек встал и осмотрелся. Из безграничной небесной голубизны лился свет, тепло пронизывало его обнаженную грудь, растворяя боль и смазывая царапины и ссадины своим целебным бальзамом. Долина простиралась до самого горизонта. Вокруг всюду росла трава высотой по пояс, она неохотно раздвигалась, когда они двигались вперед, и, подобно морю, переливалась на солнце самыми разнообразными оттенками, начиная от темно-зеленого вблизи и кончая серебристым вдали. И, подобно морским волнам, ее поверхность колыхалась под дуновениями ветра. Дикие цветы плавали в ней, словно рыба, поодаль были разбросаны группки-островки старого высокого чертополоха, а вдали виднелось стадо рогатых животных — численность их, как показалось Джоссереку, достигала нескольких сотен, а в движениях чувствовалась величественность китов. В воздухе порхали пестрые бабочки. А еще выше кружили птицы, но не все из них были ему знакомы: луговые жаворонки, дрозды, краснобровые тетерева, ястребы да дикие гуси образовали клин. Ветер гудел, трепал одежду, приносил запахи растений, глины, животных, разогретой солнцем пыли. «Не видно никого из людей. Это хорошо. — Джоссерек расслабился, на минуту совершенно позабыв, что за ними устроена охота. — Кроме, конечно…»

Донья оставила свое занятие и направилась к нему. От вчерашней тигрицы-людоедки, как и от молчаливой, безжалостной, бегущей вприпрыжку лисицы не осталось и следа. К нему двигалась женщина, одетая лишь в одеяние из воздуха начала лета, улыбку и грудь которой закрывали длинные локоны. «Клянусь Дельфином! — В пояснице у него что-то стрельнуло. — Я… — Однако здравый смысл возобладал в нем. — Она ведь пока не приглашает меня. И в руке у нее мой нож».

Впрочем, она вернула его Джоссереку. Чисто автоматически он сунул его в ножны. Брюки с поясом — вот и все, что было на нем, когда он работал внизу. Его ноги ныли от кровоподтеков и ссадин. У нее же, казалось, все было в порядке, и сама она не выказывала ни капельки утомления.

— Как ты? — спросила она.

— Выживу, — пробурчал он. Большая часть его разума еще была поглощена сражением со своим телом. — А ты?

Радость хлынула наружу, словно высвобожденная из ловушки.

— Йи-и-а! Свободна!

Она прыгала, махала руками, кружилась, делала пируэты среди шуршащих стеблей, которые то скрывали, то показывали ее быстрые ноги и крутые бедра.

— Свободные лососи, свободные соколы, свободные пантеры, — пела она, — где ветер ревет и где солнце сияет, где все танцуют и танцуют, где душа пребывает в мире… — Глядя за ней и слушая эту песню, он забыл о самом себе. И лишь какая-то частица его задавалась вопросом, сама ли она только что сочинила ее, или же это песня какого-нибудь древнего барда. Она пела ее на каком-то диалекте, который он до конца не понимал, и потому Джоссерек решил, что она сама ее придумала.

«Разве не про северян говорили, что они — гордый народ?»

Через несколько минут Донья вернулась к действительности. Она вдохнула поглубже, и Джоссерек тут же заметил крупинки пота на ее коже, но от этого ее тело показалось ему еще более благоуханным. Чтобы отвлечься и утолить жажду, он подошел к пруду и напился из него. Дождь наполнил углубление среди серых валунов водой, которая, хотя и была мутноватой, но все равно чище, чем в любом колодце в Арваннете. Когда он поднял голову, то увидел, что Донья, найдя какой-то заостренный камень, величиной с ладонь, принялась внимательно рассматривать его.

— Пока я приготовлю пищу, ты сложи костер и нарежь еще травы.